Сон об инъекции Ирме по Фрейду
Ниже приведены полный рассказ о сне об инъекции Ирме и следующий за ним анализ в выбранных абзацах книги «Толкование сновидений». Исторические медицинские представления переданы как рассуждения Фрейда.
Предыстория сновидения
Итак, я выберу одно из собственных сновидений и на его примере поясню свой способ толкования. Каждое такое сновидение требует предварительного рассказа. Но теперь я должен попросить читателя на некоторое время сделать мои интересы своими и погрузиться вместе со мной в мельчайшие подробности моей жизни: именно такой перенос внимания настоятельно необходим для понимания скрытого значения сновидений.
Предыстория. Летом 1895 года я проводил психоаналитическое лечение молодой женщины, которая была связана тесной дружбой со мной и моей семьёй. Нетрудно понять, что такое смешение отношений может стать для врача, особенно для психотерапевта, источником разнообразных волнений. Личная заинтересованность врача возрастает, а его авторитет уменьшается. Неудача грозит расстроить давнюю дружбу с родственниками больной. Лечение завершилось частичным успехом: пациентка избавилась от истерической тревоги, но не от всех телесных симптомов. Тогда я ещё не был вполне уверен в критериях, по которым можно признать историю истерической болезни окончательно завершённой, и предложил пациентке решение, которое показалось ей неприемлемым. Из-за этого разногласия мы прервали лечение на летнее время. Однажды меня посетил более молодой коллега, один из моих ближайших друзей, который навещал пациентку — Ирму — и её семью там, где они проводили лето. Я спросил его, в каком состоянии он её застал, и услышал в ответ: «Ей лучше, но не совсем хорошо». Я знаю, что слова моего друга Отто или тон, которым они были произнесены, меня рассердили. Мне послышался упрёк, будто я слишком много обещал пациентке; а предполагаемое выступление Отто против меня я — справедливо или нет — приписал влиянию родственников больной, которые, как мне казалось, никогда не одобряли моего лечения. Впрочем, я не мог ясно разобраться в своём неприятном чувстве и ничем его не выразил. В тот же вечер я записал историю болезни Ирмы, чтобы передать её, словно в своё оправдание, доктору М., нашему общему другу, который в то время пользовался наибольшим авторитетом в нашем кругу. В ночь после этого вечера (скорее, под утро) я увидел следующий сон и записал его сразу после пробуждения.
Сновидение с 23 на 24 июля 1895 года (33).
Большой зал — множество гостей, которых мы принимаем. Среди них Ирма; я сразу отвожу её в сторону, чтобы, так сказать, ответить на её письмо и упрекнуть её в том, что она до сих пор не приняла «решения». Я говорю ей: «Если у тебя всё ещё боли, то это действительно только твоя вина». Она отвечает: «Если бы ты знал, какие у меня теперь боли в горле, желудке и животе! Меня всю сжимает». Я пугаюсь и смотрю на неё. Она бледная и одутловатая; я думаю: не упускаю ли я всё-таки из виду чего-нибудь органического? Я подвожу её к окну и заглядываю ей в горло. Она немного сопротивляется, как женщины, носящие искусственные зубы. Я думаю: ей-то это вовсе не нужно. Затем рот хорошо открывается, и я нахожу справа большое белое пятно, а в других местах вижу на странных извитых образованиях, явно похожих на носовые раковины, обширные беловато-серые струпья. Я быстро зову доктора М., который повторяет обследование и подтверждает его результаты… Доктор М. выглядит совсем иначе, чем обычно: он очень бледен, хромает, подбородок у него без бороды… Мой друг Отто теперь тоже стоит возле неё, а друг Леопольд выстукивает её через сорочку и говорит: «У неё притупление слева внизу», — и указывает на инфильтрированный участок кожи на левом плече (который я, как и он, чувствую сквозь одежду)… М. говорит: «Несомненно, это инфекция, но ничего страшного: ещё присоединится дизентерия, и яд выведется»… Мы также сразу знаем, откуда взялась инфекция. Друг Отто недавно, когда ей стало нехорошо, сделал ей инъекцию препаратом пропила — пропиленом… пропионовой кислотой… триметиламином (формулу которого я вижу перед собой напечатанной жирным шрифтом)… Такие инъекции нельзя делать столь легкомысленно… Вероятно, и шприц был нестерилен.
У этого сна есть одно преимущество перед многими другими. Сразу ясно, с какими событиями последнего дня он связан и какую тему затрагивает. Об этом сообщает предыстория. Весть о состоянии Ирмы, полученная мной от Отто, и история болезни, над которой я писал до глубокой ночи, занимали мои мысли и во время сна. Тем не менее никто, кто ознакомился с предысторией и содержанием сновидения, не смог бы догадаться, что этот сон означает. Я и сам этого не знаю. Меня удивляют симптомы болезни, на которые Ирма жалуется мне во сне: это не те симптомы, по поводу которых я её лечил. Я улыбаюсь при мысли о нелепой инъекции пропионовой кислотой и об утешении, которое высказывает доктор М. Ближе к концу сон кажется мне более тёмным и сгущённым, чем в начале. Чтобы понять значение всего этого, я должен решиться на обстоятельный анализ.
Анализ сновидения об инъекции Ирме.
Зал — множество гостей, которых мы принимаем. Тем летом мы жили в Бельвю, отдельно стоящем доме на одном из холмов, примыкающих к Каленбергу. Прежде этот дом предназначался для увеселительного заведения, и от этого в нём остались необычно высокие комнаты, похожие на залы. Сон тоже приснился мне в Бельвю, причём за несколько дней до дня рождения моей жены. Днём жена выразила надежду, что ко дню рождения к нам в гости придут несколько друзей, среди них Ирма. Таким образом, мой сон предвосхищает эту ситуацию: у моей жены день рождения, и мы принимаем в большом зале Бельвю множество гостей, среди них Ирму.
Я упрекаю Ирму в том, что она не приняла решения; говорю: «Если у тебя всё ещё болит, то это твоя собственная вина». Я мог бы сказать ей это и наяву — а может быть, и говорил. В то время я придерживался мнения (впоследствии признанного ошибочным), будто моя задача исчерпывается тем, чтобы сообщить больным скрытый смысл их симптомов; а примут ли они затем это объяснение, от чего зависит успех, — за это я уже не отвечаю. Я благодарен этому теперь, к счастью, преодолённому заблуждению за то, что оно облегчило мне существование в ту пору, когда от меня требовалось добиваться лечебных успехов при всём моём неизбежном незнании. Но из фразы, которую я произношу во сне Ирме, я замечаю, что прежде всего не хочу быть виновным в болях, которые у неё ещё остаются. Если это собственная вина Ирмы, она не может быть моей. Не в этом ли направлении следует искать намерение сновидения?
Жалобы Ирмы: боли в горле, животе и желудке, ощущение, будто её сжимает. Боли в желудке входили в комплекс симптомов моей пациентки, но не выступали на первый план: она скорее жаловалась на тошноту и отвращение. Боли в горле, животе и ощущение сдавленности горла почти не играли у неё роли. Я удивляюсь, почему во сне выбрал именно эти симптомы, но пока не могу найти объяснения.
Она выглядит бледной и одутловатой.
Моя пациентка всегда была румяной. Я подозреваю, что здесь её подменяет другое лицо.
Меня пугает мысль, что я всё-таки упустил из виду органическое заболевание.
Как нетрудно поверить, этот страх никогда не покидает специалиста, который почти исключительно имеет дело с невротиками и привык относить к истерии столь многие проявления, которые другие врачи считают органическими. С другой стороны, меня охватывает — не знаю откуда — лёгкое сомнение: вполне ли искренен мой испуг? Если боли Ирмы имеют органическую причину, то я опять-таки не обязан их вылечить. Ведь моё лечение устраняет лишь истерические боли. Получается, я словно желаю ошибиться в диагнозе: тогда и упрёк в неудаче лечения отпадает.
Я подвожу её к окну, чтобы заглянуть ей в горло. Она немного сопротивляется, как женщины, носящие искусственные зубы. Я думаю: ей-то это вовсе не нужно.
В случае Ирмы у меня никогда не было повода осматривать полость рта. Происходящее во сне напоминает мне об обследовании одной гувернантки, проведённом некоторое время назад. Сначала она произвела впечатление юной красавицы, но, открывая рот, сделала некоторые движения, чтобы скрыть свои зубы. С этим случаем связаны другие воспоминания о врачебных осмотрах и маленьких тайнах, которые при этом раскрывались к неудовольствию обеих сторон. «Ей-то это вовсе не нужно» — пожалуй, прежде всего комплимент Ирме; но я подозреваю здесь и другое значение. При внимательном анализе чувствуешь, исчерпал ли ты ожидаемые скрытые мысли или нет. Положение Ирмы у окна внезапно напоминает мне другой случай. У Ирмы есть близкая подруга, которую я очень высоко ценю. Когда однажды вечером я пришёл к ней с визитом, я застал её у окна в точности в той ситуации, которая воспроизводится во сне, и её врач, тот же доктор М., объявил, что у неё дифтерийный налёт. Личность доктора М. и налёт вновь появляются в дальнейшем ходе сновидения. Теперь мне приходит в голову, что за последние месяцы у меня появились все основания предполагать у этой другой дамы также истерию. Более того, сама Ирма мне об этом рассказала. Но что я знаю о её состоянии? Как раз то, что она страдает истерическими приступами удушья, подобно моей Ирме во сне. Итак, во сне я заменил свою пациентку её подругой. Теперь я вспоминаю, что часто обдумывал возможность того, что и эта дама обратится ко мне за избавлением от своих симптомов. Но затем я сам счёл это маловероятным, потому что она очень сдержанна. Она сопротивляется, как и показывает сон. Другое объяснение заключалось бы в том, что ей это не нужно: до сих пор она действительно проявляла достаточно сил, чтобы справляться со своим состоянием без посторонней помощи. Теперь остаётся лишь несколько черт, которые я не могу отнести ни к Ирме, ни к её подруге: бледность, одутловатость, искусственные зубы. Искусственные зубы напомнили мне о той гувернантке; теперь я склонен довольствоваться плохими зубами. Затем я вспоминаю ещё одну женщину, к которой могут относиться эти черты. Она тоже не моя пациентка, и я не хотел бы иметь её в числе своих пациенток, поскольку заметил, что она меня стесняется, и не считаю её покладистой больной. Обычно она бледна, а однажды, когда она чувствовала себя особенно хорошо, была одутловатой (34). Итак, я сравнил свою пациентку Ирму с двумя другими женщинами, которые также сопротивлялись бы лечению. Какой смысл может иметь то, что во сне я подменил её подругой? Может быть, я хотел бы их поменять местами: другая вызывает у меня более сильную симпатию или я выше оцениваю её ум. Ведь я считаю Ирму неразумной, потому что она не принимает моё объяснение. Другая была бы умнее и потому скорее уступила бы. Тогда рот хорошо открывается: она рассказала бы больше, чем Ирма (35).
То, что я вижу в горле: белое пятно и струпья на носовых раковинах.
Белое пятно напоминает о дифтерии и, следовательно, о подруге Ирмы, но также о тяжёлой болезни моей старшей дочери почти два года назад и обо всём ужасе того страшного времени. Струпья на носовых раковинах напоминают о беспокойстве за собственное здоровье. Тогда я часто пользовался кокаином, чтобы уменьшить мучительные отёки носа, а несколько дней назад узнал, что одна пациентка, которая поступала так же, как я, получила обширный некроз слизистой оболочки носа. Рекомендация применять кокаин, с которой я выступил в 1885 году, также навлекла на меня серьёзные упрёки. Дорогой мне друг, умерший к 1895 году, злоупотреблением этим средством ускорил свою гибель.
Я быстро зову доктора М., который повторяет обследование.
Это просто соответствовало бы положению, которое М. занимал среди нас. Но слово «быстро» достаточно примечательно, чтобы потребовать особого объяснения. Оно напоминает мне об одном печальном случае из врачебной практики. Однажды я вызвал у больной тяжёлое отравление, продолжая назначать средство, которое тогда ещё считалось безвредным (сульфонал), и поспешно обратился за помощью к более опытному старшему коллеге. То, что я действительно имею в виду этот случай, подтверждается побочным обстоятельством. Больная, умершая от отравления, носила то же имя, что и моя старшая дочь. До сих пор я никогда об этом не думал; теперь это кажется мне почти возмездием судьбы. Словно подмена людей продолжается здесь в другом смысле: эта Матильда вместо той Матильды; око за око, зуб за зуб. Как будто я отыскиваю все случаи, за которые могу упрекнуть себя в недостаточной врачебной добросовестности.
Доктор М. бледен, у него нет бороды на подбородке, и он хромает.
Здесь верно то, что его плохой вид часто тревожит друзей. Два других признака должны принадлежать другому человеку. Мне приходит на ум мой старший брат, живущий за границей: он бреет подбородок, и, если я верно помню, М. из сновидения вообще был на него похож. Несколько дней назад пришло известие, что он хромает из-за заболевания тазобедренного сустава артритического характера. Должна быть причина, по которой я сливаю во сне этих двоих в одного человека. Я действительно вспоминаю, что был недоволен обоими по сходным причинам. Оба отвергли некое предложение, которое я недавно им сделал.
Друг Отто теперь стоит возле больной, а друг Леопольд обследует её и обнаруживает притупление перкуторного звука слева внизу.
Друг Леопольд тоже врач, родственник Отто. Поскольку они занимаются одной и той же специальностью, судьба сделала их соперниками, которых постоянно сравнивают друг с другом. Оба в течение многих лет помогали мне, когда я ещё руководил общедоступным приёмом для детей с нервными заболеваниями. Сцены, подобные воспроизведённой во сне, нередко происходили там. Пока мы с Отто спорили о диагнозе какого-нибудь случая, Леопольд успевал снова обследовать ребёнка и вносил неожиданный вклад в решение. Между ними было примерно такое же различие характеров, как между инспектором Брезигом и его другом Карлом. Один отличался «расторопностью», другой был медлительным, рассудительным, но основательным. Если во сне я противопоставляю Отто осмотрительному Леопольду, то, очевидно, делаю это, чтобы выделить достоинства Леопольда. Это сравнение подобно тому, что я выше провёл между непослушной пациенткой Ирмой и её подругой, которую считаю умнее. Теперь я замечаю ещё один путь, по которому продвигается цепь мыслей сновидения: от больного ребёнка — к лечебному учреждению для больных детей. Притупление слева внизу производит на меня впечатление, будто оно соответствует всем подробностям одного случая, когда Леопольд поразил меня своей основательностью. Кроме того, мне смутно представляется какое-то метастатическое поражение, но здесь могла бы быть и связь с пациенткой, которую я хотел бы иметь вместо Ирмы. Эта дама, насколько я могу судить, подражает симптомам туберкулёза.
Инфильтрированный участок кожи на левом плече.
Я сразу понимаю: это мой собственный плечевой ревматизм, который я регулярно ощущаю, когда бодрствую до глубокой ночи. Формулировка во сне звучит столь же двусмысленно: «что я… как и он, чувствую». Имеется в виду: чувствую на собственном теле. Кстати, меня поражает, насколько необычно звучит выражение «инфильтрированный участок кожи». Мы привыкли к «инфильтрации слева сзади вверху»: она относилась бы к лёгкому, а значит, снова к туберкулёзу.
Сквозь одежду. Это, впрочем, лишь вставка. Детей в лечебном учреждении мы, разумеется, обследовали раздетыми; здесь возникает противопоставление тому, как приходится обследовать взрослых пациенток. Об одном выдающемся клиницисте рассказывали, будто он проводил физикальное обследование своих пациентов исключительно через одежду. Дальнейшее для меня неясно; откровенно говоря, у меня нет желания углубляться здесь в подробности.
Доктор М. говорит: «Это инфекция, но ничего страшного. Ещё присоединится дизентерия, и яд выведется».
Сначала это кажется мне смешным, но всё же, как и всё остальное, требует тщательного разбора. При ближайшем рассмотрении здесь обнаруживается своего рода смысл. То, что я нашёл у пациентки, было локальной дифтеритической инфекцией. Со времени болезни дочери я помню обсуждение различия между местным дифтеритическим поражением и дифтерией. Последняя — общая инфекция, развивающаяся из местного поражения. Леопольд обнаруживает такую общую инфекцию по притуплению перкуторного звука, которое, следовательно, заставляет думать о метастатических очагах. Впрочем, я полагаю, что именно при дифтерии такие метастазы не встречаются. Скорее они напоминают мне пиемию.
«Ничего страшного» — это утешение. Я думаю, оно включается в сон следующим образом. Последняя часть сна показала, что боли пациентки происходят от тяжёлого органического заболевания. Я предчувствую, что и этим лишь пытаюсь переложить с себя вину. Ведь психическое лечение нельзя считать ответственным за сохранение дифтеритических страданий. И всё же мне неловко от того, что я приписываю Ирме столь тяжёлую болезнь исключительно ради собственного оправдания. Это выглядит жестоко. Значит, мне требуется заверение в благополучном исходе, и, как мне кажется, неплохо выбрано то, что утешительные слова я вкладываю именно в уста доктора М. Но здесь я возвышаюсь над своим сном — и это нуждается в объяснении.
Но почему это утешение столь бессмысленно?
Дизентерия. Какое-то далёкое от практики теоретическое представление о том, что болезнетворные вещества могут выводиться через кишечник. Не хочу ли я таким образом посмеяться над склонностью доктора М. к надуманным объяснениям и странным патологическим связям? В связи с дизентерией мне приходит в голову и кое-что другое. Несколько месяцев назад я принял молодого человека со странными нарушениями стула, которого другие коллеги лечили как больного «анемией с недостаточным питанием». Я распознал истерию, но не захотел пробовать на нём свою психотерапию и отправил его в морское путешествие. И вот несколько дней назад я получил от него отчаянное письмо из Египта: там у него случился новый приступ, который врач назвал дизентерией. Хотя я и предполагаю, что диагноз — лишь ошибка невежественного коллеги, позволившего истерии себя одурачить, я всё-таки не смог избежать упрёков самому себе за то, что поставил больного в положение, когда к его истерическому кишечному расстройству могло добавиться и органическое. Кроме того, слово «дизентерия» созвучно слову «дифтерия», название которой ††† во сне не произносится.
Да, должно быть, утешительным прогнозом «Ещё присоединится дизентерия» и так далее я высмеиваю доктора М., потому что вспоминаю, как много лет назад он со смехом рассказывал мне нечто весьма похожее о другом коллеге. Его вызвали вместе с этим коллегой на консилиум к тяжело больному, и он счёл нужным указать другому врачу, казавшемуся очень оптимистичным, что обнаруживает у больного белок в моче. Но коллега не смутился и успокаивающе ответил: «Ничего страшного, коллега, белок сам выведется!» Таким образом, у меня больше нет сомнений, что эта часть сна содержит насмешку над коллегами, не разбирающимися в истерии. Словно в подтверждение этого мне сейчас приходит в голову: знает ли доктор М., что проявления болезни у его пациентки, подруги Ирмы, вызывающие опасение туберкулёза, также обусловлены истерией? Распознал ли он эту истерию или «попался» на её уловку?
Но какой у меня может быть мотив так дурно обращаться с этим другом? Всё очень просто: доктор М. столь же мало согласен с моим «решением» в отношении Ирмы, как и сама Ирма. Итак, во сне я уже отомстил двум людям: Ирме — словами «Если у тебя всё ещё болит, то это твоя собственная вина», а доктору М. — бессмысленным утешением, которое вложил ему в уста.
Мы сразу знаем, откуда взялась инфекция. Это непосредственное знание во сне весьма примечательно. Ведь только что мы ещё не знали её происхождения: инфекцию обнаружил лишь Леопольд.
Друг Отто, когда Ирме стало нехорошо, сделал ей инъекцию. Отто действительно рассказывал, что во время своего краткого пребывания у семьи Ирмы его позвали в соседнюю гостиницу, чтобы сделать инъекцию человеку, которому внезапно стало плохо. Инъекции снова напоминают мне о несчастном друге, отравившемся кокаином. Я советовал ему принимать это средство лишь внутрь во время отвыкания от морфия; однако он немедленно стал делать себе инъекции кокаина.
Препаратом пропила… пропиленом… пропионовой кислотой. Откуда это взялось? В тот самый вечер, когда я записывал историю болезни, а затем увидел сон, моя жена открыла бутылку ликёра с надписью «Ананас» (36), подаренную нашим другом Отто. У него вообще привычка дарить подарки по самым разным поводам; надеюсь, когда-нибудь жена отучит его от этого (37). От ликёра исходил такой запах сивушных масел, что я отказался его пробовать. Жена сказала: «Отдадим эту бутылку прислуге», — но я, будучи ещё осторожнее, запретил это, человеколюбиво заметив, что и им не следует травиться. Запах сивушного масла (амил…) явно пробудил у меня воспоминание о целом ряде: пропил, метил и так далее; из него сон позаимствовал препараты пропилена. Правда, при этом я произвёл замену: ощутив запах амила, увидел во сне пропил; но подобные замещения, возможно, как раз допускаются в органической химии.
Триметиламин. Во сне я вижу химическую формулу этого вещества; это, во всяком случае, свидетельствует о большом усилии моей памяти. При этом формула напечатана жирным шрифтом, словно из контекста хотят выделить нечто особенно важное. К чему же ведёт меня триметиламин, на который столь настойчиво обращают моё внимание? К разговору с другим другом, который уже много лет знает обо всех моих зарождающихся работах, как и я — о его. В то время он сообщил мне некоторые идеи о химии половых процессов и, в частности, упомянул, что, как он полагает, распознал в триметиламине один из продуктов полового обмена веществ. Таким образом, это вещество приводит меня к сексуальности — тому фактору, которому я придаю наибольшее значение в возникновении нервных заболеваний, которые хочу лечить. Моя пациентка Ирма — молодая вдова; если я намерен оправдать неудачу её лечения, то, вероятно, лучше всего сослаться на это обстоятельство, которое её друзья охотно изменили бы. Как странно, впрочем, устроен такой сон! Другая женщина, которая во сне выступает моей пациенткой вместо Ирмы, тоже молодая вдова.
Я догадываюсь, почему формула триметиламина заняла во сне так много места. В одном этом слове сходится столько важного: триметиламин — не только намёк на подавляющую силу сексуальности, но и напоминание о человеке, чьё согласие я с удовлетворением вспоминаю, когда чувствую себя одиноким в своих взглядах. Неужели этот друг, играющий столь большую роль в моей жизни, больше не появляется в цепи мыслей сновидения? Появляется: он — большой знаток последствий заболеваний носа и его придаточных пазух и открыл для науки некоторые весьма любопытные связи между носовыми раковинами и женскими половыми органами. (Три извитых образования в горле Ирмы.) Я просил его обследовать Ирму, чтобы установить, не имеют ли её желудочные боли носового происхождения. Но он сам страдает гнойными заболеваниями носа, которые меня тревожат, и, вероятно, на это намекает пиемия, о которой я думаю в связи с метастазами во сне.
«Такие инъекции нельзя делать столь легкомысленно». Здесь упрёк в легкомыслии прямо обращён к другу Отто. Думаю, нечто подобное я подумал и днём, когда он, по-видимому, словами и взглядом показал, что встал не на мою сторону. Примерно следующее: как легко он поддаётся влиянию; как легко выносит суждение. Кроме того, приведённая фраза снова указывает мне на умершего друга, который так быстро решился на инъекции кокаина. Как уже сказано, я вовсе не собирался назначать инъекции этого средства. Упрекая Отто в легкомысленном обращении с этими химическими веществами, я замечаю, что вновь затрагиваю историю той несчастной Матильды, из которой такой же упрёк вытекает уже против меня самого. По-видимому, здесь я собираю примеры своей добросовестности, но также и обратного.
«Вероятно, и шприц был нестерильным». Ещё один упрёк Отто, но он возник из другого источника. Вчера я случайно встретил сына одной 82-летней дамы, которой мне приходится ежедневно делать две инъекции морфия. Сейчас она находится за городом, и я услышал о ней, что у неё воспаление вены. Я сразу подумал, что речь идёт об инфильтрате вследствие загрязнения шприца. Я горжусь тем, что за два года ни разу не вызвал у неё инфильтрата; впрочем, я постоянно беспокоюсь о том, достаточно ли чист шприц. Ведь я добросовестен. От воспаления вены мысли вновь возвращаются к моей жене, у которой во время одной беременности был венозный застой; теперь в памяти возникают три сходные ситуации — с женой, Ирмой и умершей Матильдой. Их сходство, очевидно, и дало мне право подменять во сне одну из этих трёх женщин другой.
Значение сновидения об инъекции Ирме.
Итак, я завершил толкование сновидения (38). Во время этой работы мне стоило труда отгонять от себя все мысли, которые неизбежно вызывало сопоставление содержания сна со скрывающимися за ним мыслями сновидения. Между тем мне стал ясен и «смысл» сна. Я заметил намерение, осуществляемое сновидением и, вероятно, послужившее побуждением к нему. Сон исполняет несколько желаний, пробуждённых во мне событиями прошедшего вечера (известием Отто и записью истории болезни). Ведь итог сна состоит в том, что я не виновен в сохраняющейся болезни Ирмы, а виновен Отто. Отто рассердил меня своим замечанием о неполном выздоровлении Ирмы, и сон мстит ему, обращая упрёк против него самого. Сон освобождает меня от ответственности за состояние Ирмы, приписывая его другим обстоятельствам (причём сразу целому ряду причин). Сон изображает определённое положение вещей таким, каким я хотел бы его видеть; следовательно, его содержание — исполнение желания, а его побуждение — желание.
Это бросается в глаза. Но и многое в подробностях сна становится мне понятным с точки зрения исполнения желания. Я не только мщу Отто за то, что он поспешно встал против меня, приписывая ему поспешное врачебное действие (инъекцию), но и мщу за плохой ликёр, пахнущий сивушными маслами; во сне я нахожу выражение, соединяющее оба упрёка: инъекция препаратом пропилена. Я всё ещё не удовлетворён и продолжаю свою месть, противопоставляя ему его более надёжного соперника. Кажется, я тем самым говорю: «Он мне нравится больше, чем ты». Но Отто не единственный, кому приходится почувствовать силу моего гнева. Я мщу и непослушной пациентке, заменяя её более умной, более уступчивой. Я также не оставляю без ответа возражение доктора М., а ясным намёком высказываю своё мнение, что он относится к делу как невежда («ещё присоединится дизентерия» и т. д.). Да, мне кажется, что от него я апеллирую к другому человеку, знающему больше (моему другу, рассказавшему о триметиламине), подобно тому как от Ирмы я обращаюсь к её подруге, а от Отто — к Леопольду. Уберите от меня этих людей, замените их тремя другими по моему выбору — и я избавлюсь от упрёков, которые не желаю считать заслуженными! Во сне безосновательность этих упрёков доказывается мне самым обстоятельным образом. Я не отвечаю за боли Ирмы, потому что она сама виновата в них, отказываясь принять моё объяснение. Боли Ирмы меня не касаются, поскольку они органического происхождения и не могут быть устранены психическим лечением. Страдания Ирмы удовлетворительно объясняются её вдовством (триметиламин!), а это обстоятельство я никак не могу изменить. Страдания Ирмы вызваны неосторожной инъекцией Отто с неподходящим для этого веществом — инъекцией, какой я никогда бы не сделал. Страдания Ирмы происходят от инъекции загрязнённым шприцем, подобно воспалению вены у моей пожилой пациентки, тогда как мои инъекции никогда не причиняют вреда. Я, правда, замечаю, что эти объяснения болезни Ирмы, сходящиеся в одном — моём оправдании, — не согласуются друг с другом; более того, они взаимно исключают друг друга. Вся эта защитительная речь — а сон не что иное, как защитительная речь — живо напоминает защиту человека, обвинённого соседом в том, что он вернул ему котёл в повреждённом состоянии. Во-первых, он вернул котёл целым; во-вторых, котёл уже был дырявым, когда он взял его взаймы; в-третьих, он вообще никогда не брал у соседа котёл. Тем лучше: достаточно признать убедительным хотя бы один из этих трёх доводов защиты, и человека придётся оправдать.
В сон вплетаются и другие темы, связь которых с моим оправданием в связи с болезнью Ирмы не столь очевидна: болезнь моей дочери и пациентки с тем же именем, вред кокаина, заболевание моего пациента, путешествующего по Египту, забота о здоровье жены, брата, доктора М., собственные телесные недомогания, беспокойство об отсутствующем друге, страдающем гнойным заболеванием носа. Но когда я рассматриваю всё это вместе, оно складывается в единый круг мыслей, который можно было бы обозначить так: забота о здоровье, своём и чужом; врачебная добросовестность. Я вспоминаю смутное неприятное чувство, когда Отто принёс мне известие о состоянии Ирмы. Задним числом я хотел бы выразить это мимолётное чувство словами из того круга мыслей, который участвует в сновидении. Как будто он сказал мне: «Ты недостаточно серьёзно относишься к своим врачебным обязанностям, недостаточно добросовестен и не держишь своих обещаний». Тогда этот круг мыслей оказался бы в моём распоряжении, чтобы я мог доказать, насколько я добросовестен и как близко к сердцу принимаю здоровье родственников, друзей и пациентов. Примечательно, что среди этого мыслительного материала имеются и тягостные воспоминания, которые скорее подтверждают обвинение, приписанное моему другу Отто, чем служат моему оправданию. Сам материал словно беспристрастен; однако связь этой более широкой основы, на которой покоится сон, с его более узкой темой, из которой возникло желание не быть виновным в болезни Ирмы, несомненна.
Сновидение как исполнение желания.
Я не хочу утверждать, что полностью раскрыл смысл этого сновидения и что его толкование не имеет пробелов.
Я мог бы ещё долго на нём останавливаться, извлекать из него новые объяснения и обсуждать новые загадки, которые оно заставляет ставить. Я и сам знаю те места, от которых можно проследить дальнейшие связи между мыслями; но соображения, возникающие в отношении любого собственного сновидения, удерживают меня от дальнейшей работы по толкованию. Тому, кто спешит осудить такую сдержанность, остаётся лишь попробовать самому быть откровеннее меня. Пока я довольствуюсь одним вновь приобретённым знанием: если следовать показанному здесь методу толкования сновидений, обнаруживается, что сон действительно имеет смысл и отнюдь не является выражением распадающейся мозговой деятельности, как полагают авторы. После завершения работы по толкованию сновидение можно распознать как исполнение желания.
Примечания Фрейда к выбранному фрагменту
(33) Это первое сновидение, которое я подверг подробному толкованию.
(34) К этому третьему лицу можно также отнести пока ещё не объяснённую жалобу на боли в животе. Речь, разумеется, идёт о моей собственной жене; боли в животе напоминают мне об одном из случаев, когда я отчётливо заметил её застенчивость. Я должен признаться, что во сне обращаюсь с Ирмой и своей женой не слишком любезно, однако в своё оправдание замечу, что сравниваю их обеих с идеалом хорошей, покладистой пациентки.
(35) Я предчувствую, что толкование этого места проведено недостаточно далеко, чтобы проследить весь скрытый смысл. Если бы я продолжил сравнение трёх женщин, то ушёл бы очень далеко в сторону. У каждого сновидения есть по крайней мере одно место, где оно непостижимо, своего рода пуповина, соединяющая его с непознанным.
(36) Кстати, слово «Ананас» содержит отчётливое созвучие с фамилией моей пациентки Ирмы.
(37) В этом отношении сон оказался не пророческим. В другом смысле он оказался прав, потому что «неразрешённые» желудочные жалобы моей пациентки, за которые я не хотел нести ответственность, были предвестниками серьёзной желчнокаменной болезни.
(38) Хотя, как легко понять, я и не сообщил всего, что приходило мне в голову во время работы по толкованию.