Сны Фрейда о Риме
В другом случае я смог заметить, что желание, вызывающее сновидение, хотя и относится к настоящему времени, получает мощное подкрепление из глубоко укоренившихся детских воспоминаний. Речь идёт о ряде снов, в основе которых лежит стремление попасть в Рим. Пожалуй, мне ещё долго придётся удовлетворять это стремление посредством снов, поскольку в то время года, которое я могу отвести для путешествия, по соображениям здоровья следует избегать пребывания в Риме (69). Итак, однажды мне снится, что из окна купе я вижу Тибр и мост Святого Ангела; затем поезд трогается, и я вспоминаю, что ведь так и не побывал в самом городе. Вид, представший мне во сне, воспроизводил знакомую гравюру, которую накануне я мельком заметил в гостиной пациента. В другой раз кто-то ведёт меня на холм и показывает Рим, наполовину скрытый туманом и настолько далёкий, что я удивляюсь ясности открывающегося вида. Содержание этого сна богаче, чем я хотел бы здесь изложить. В нём легко распознать мотив «увидеть землю обетованную издали». Город, который я впервые увидел таким образом в тумане, — Любек; образцом для холма послужил Глейхенберг. В третьем сне я наконец оказываюсь в Риме — так мне сообщает сновидение. Но к своему разочарованию я вижу вовсе не городской пейзаж: небольшую речку с тёмной водой, на одном её берегу — чёрные скалы, на другом — луга с большими белыми цветами. Я замечаю господина Цукера (с которым знаком лишь поверхностно) и решаю спросить у него дорогу в город. Очевидно, я напрасно пытаюсь увидеть во сне город, которого не видел наяву. Если разложить приснившийся пейзаж на составляющие, белые цветы указывают на знакомую мне Равенну, которая, по крайней мере на некоторое время, отняла у Рима первенство столицы Италии. В болотах вокруг Равенны мы находили прекраснейшие водяные лилии посреди чёрной воды; сон заставляет их расти на лугах, как нарциссы в нашем Аусзее, потому что тогда доставать их из воды было очень трудно. Тёмная скала совсем близко от воды живо напоминает долину реки Теплы близ Карлсбада. «Карлсбад» теперь позволяет мне объяснить странную черту — почему я спрашиваю дорогу у господина Цукера. В материале, из которого соткан сон, здесь можно распознать два весёлых еврейских анекдота, таящих столько глубокой, нередко горькой житейской мудрости; мы так охотно цитируем их в разговорах и письмах. Первый — история о «конституции»: бедный еврей без билета хитростью проникает в скорый поезд на Карлсбад, затем его ловят, на каждой проверке выгоняют из поезда и обращаются с ним всё суровее; когда на одном из этапов его злоключений знакомый спрашивает, куда он едет, тот отвечает: «Если моя конституция выдержит — в Карлсбад». Рядом в памяти хранится другая история — о еврее, не знающем французского, которому внушают, что в Париже следует спрашивать дорогу на Рю Ришелье. Париж тоже долгие годы был предметом моих стремлений, и блаженство, которое я испытал, впервые ступив на парижскую мостовую, я воспринял как залог того, что смогу осуществить и другие желания. Вопрос о дороге, кроме того, прямо намекает на Рим, ведь, как известно, все дороги ведут в Рим. Кстати, фамилия Цукер («сахар») опять указывает на Карлсбад, куда мы направляем всех страдающих конституциональной болезнью — диабетом. Поводом для этого сна стало предложение моего берлинского друга встретиться на Пасху в Праге. Из того, что мне предстояло обсудить с ним, обнаружилась бы ещё одна связь с Цукером и диабетом.
Четвёртый сон, вскоре после только что упомянутого, опять переносит меня в Рим. Я вижу перед собой угол улицы и удивляюсь, что там расклеено так много немецких плакатов. Накануне я в пророческом предвидении написал другу, что Прага, вероятно, не будет удобным местом пребывания для немецких путешественников. Таким образом сон одновременно выразил желание встретиться с ним в Риме вместо богемского города и интерес, вероятно восходящий к студенческим годам, к тому, чтобы в Праге проявляли больше терпимости к немецкому языку. Впрочем, я, должно быть, понимал чешский язык в первые три года жизни, поскольку родился в небольшом моравском городке со славянским населением. Чешский детский стишок, услышанный мною в семнадцать лет, без труда запечатлелся в памяти настолько, что я могу произнести его и сегодня, хотя понятия не имею о его смысле. Следовательно, и эти сны не лишены многообразных связей с впечатлениями первых лет моей жизни.
Во время последнего путешествия по Италии, которое привело меня, среди прочего, мимо Тразименского озера, я наконец, увидев Тибр и с болью в сердце повернув обратно за восемьдесят километров до Рима, обнаружил, откуда моё стремление к Вечному городу черпает подкрепление в юношеских впечатлениях. Я как раз обдумывал план в следующем году проехать мимо Рима в Неаполь, когда мне вспомнилась фраза, которую я, должно быть, прочёл у одного из наших классиков: «Неизвестно, кто усерднее расхаживал по комнате после решения отправиться в Рим — проректор Винкельман или полководец Ганнибал». Ведь я шёл по следам Ганнибала; мне, как и ему, не было суждено увидеть Рим, и он тоже отправился в Кампанию, когда весь мир ожидал его в Риме. Но Ганнибал, с которым меня теперь объединяло это сходство, был любимым героем моих гимназических лет; как многие в этом возрасте, я во время изучения Пунических войн сочувствовал не римлянам, а карфагенянину. Позднее, в старших классах гимназии, когда я впервые начал понимать последствия происхождения из чуждой местному населению расы, а антисемитские настроения среди товарищей побуждали занять определённую позицию, образ семитского полководца ещё более возвысился в моих глазах. Для юноши Ганнибал и Рим символизировали противоположность между упорством еврейства и организацией католической церкви. Значение, которое с тех пор приобрело антисемитское движение в нашей душевной жизни, способствовало закреплению мыслей и чувств той ранней поры. Так желание попасть в Рим стало в сновидениях прикрытием и символом нескольких других страстно желаемых целей, над осуществлением которых хотелось бы трудиться с упорством и исключительной преданностью карфагенянина и исполнению которых судьба временами столь же мало благоприятствует, как и осуществлению мечты Ганнибала — войти в Рим.
И лишь теперь я наталкиваюсь на юношеское переживание, которое и поныне сохраняет свою силу во всех этих чувствах и сновидениях. Мне было, должно быть, десять или двенадцать лет, когда отец начал брать меня с собой на прогулки и в беседах открывать мне свои взгляды на жизнь. Однажды, чтобы показать, насколько лучшие времена выпали мне по сравнению с ним, он рассказал: «Когда я был молодым человеком, я шёл в субботу по улице в городе, где ты родился, красиво одетый, в новой меховой шапке. Тут подходит христианин, одним ударом сбивает мою шапку в грязь и кричит: “Еврей, прочь с тротуара!”» — «И что же ты сделал?» — «Я сошёл на проезжую часть и поднял шапку», — последовал спокойный ответ. Это показалось мне не слишком героическим поступком со стороны большого, сильного человека, который вёл меня, маленького, за руку. Этой не удовлетворившей меня сцене я противопоставил другую, больше отвечавшую моему чувству: сцену, в которой отец Ганнибала Гамилькар Барка (70) заставляет своего мальчика перед домашним алтарём поклясться отомстить римлянам. С тех пор Ганнибал занял место в моих фантазиях.
Мне кажется, что увлечение карфагенским полководцем можно проследить ещё дальше в глубь моего детства, так что и здесь, вероятно, речь идёт лишь о переносе уже сложившейся эмоциональной связи на нового носителя. Одной из первых книг, попавших в руки научившемуся читать ребёнку, было «Консульство и империя» Тьера; помню, как я приклеивал к плоским спинам своих деревянных солдатиков маленькие бумажки с именами императорских маршалов, и уже тогда моим признанным любимцем был Массена (как еврей — Менассе). (Это предпочтение, вероятно, можно объяснить и случайным совпадением дат рождения — ровно сто лет спустя.) Сам Наполеон своим переходом через Альпы примыкает к Ганнибалу. И, возможно, развитие этого идеала воина можно было бы проследить ещё дальше в детство, вплоть до желаний, которые у более слабого из двух товарищей по играм должны были вызывать попеременно дружеские и воинственные отношения в первые три года жизни с мальчиком, старшим на год.