Смерть близких — сонник Фрейда
Смерть близких
Фрагменты книги в переводе с немецкого. Между выбранными отрывками в оригинале есть другие абзацы.
Сон о ребёнке в гробу
Ещё один сон более мрачного характера пациентка также привела мне в возражение против теории сновидения как исполнения желания. Пациентка, молодая девушка, начала так: «Вы помните, что у моей сестры теперь только один мальчик, Карл; старшего, Отто, она потеряла, когда я ещё жила в её доме. Отто был моим любимцем, я, собственно, его и воспитала. Младшего я тоже люблю, но, конечно, далеко не так сильно, как умершего. И вот этой ночью мне снится, что я вижу перед собой мёртвого Карла. Он лежит в своём маленьком гробу, руки сложены, вокруг свечи — словом, всё в точности так, как тогда было с маленьким Отто, смерть которого так потрясла меня. Скажите же, что это значит? Вы ведь меня знаете; неужели я настолько дурной человек, что желаю сестре потерять единственного ребёнка, который у неё остался? Или сон означает, что я предпочла бы смерть Карла смерти Отто, которого любила гораздо сильнее?»
Разрешение тягостных сновидений.
Я заверил её, что последнее толкование исключено. Немного подумав, я смог сообщить ей правильное толкование сна, которое она затем подтвердила. Это мне удалось потому, что я знал всю предысторию жизни сновидицы.
Рано оставшись сиротой, девушка выросла в доме своей значительно более старшей сестры и среди друзей и гостей этого дома встретила мужчину, оставившего неизгладимый след в её сердце. Некоторое время казалось, что эти почти не выраженные словами отношения закончатся браком, но такому счастливому исходу помешала сестра, мотивы которой так и остались не вполне выясненными. После разрыва любимый нашей пациентки перестал бывать в доме; сама девушка через некоторое время после смерти маленького Отто, к которому она тем временем обратила всю свою нежность, стала жить самостоятельно. Однако ей не удалось освободиться от зависимости, в которую поставила её склонность к другу сестры. Гордость велела ей избегать его, но перенести свою любовь на других претендентов, появлявшихся впоследствии, она не могла. Когда любимый мужчина, принадлежавший к литературному кругу, объявлял где-либо лекцию, она непременно оказывалась среди слушателей; она пользовалась и всякой другой возможностью увидеть его издали в каком-нибудь третьем месте. Я вспомнил, что накануне она рассказала мне: профессор собирается на определённый концерт, и она тоже хочет пойти туда, чтобы вновь насладиться возможностью его увидеть. Это было за день до сна, а в день, когда она рассказала мне сновидение, должен был состояться концерт. Поэтому мне было нетрудно построить правильное толкование, и я спросил, не припоминает ли она какого-нибудь события, случившегося после смерти маленького Отто. Она тотчас ответила: «Конечно! Тогда профессор после долгого отсутствия снова пришёл, и я опять увидела его у гроба маленького Отто». Всё оказалось именно так, как я ожидал. Я истолковал сон следующим образом: «Если бы теперь умер другой мальчик, повторилось бы то же самое. Вы провели бы день у сестры, профессор наверняка поднялся бы к вам с соболезнованиями, и вы снова увидели бы его при тех же обстоятельствах, что и тогда. Сон означает лишь ваше желание вновь увидеть его, с которым вы внутренне боретесь. Я знаю, что билет на сегодняшний концерт лежит у вас в кармане. Ваш сон — сон нетерпения: он передвинул встречу, которая должна состояться сегодня, на несколько часов раньше».
Чтобы скрыть своё желание, она, очевидно, выбрала ситуацию, в которой подобные желания принято подавлять, — ситуацию, когда человек настолько поглощён горем, что не думает о любви. И всё же вполне возможно, что и в реальной ситуации, которую сон точно воспроизвёл, у гроба первого, более любимого ею мальчика она не смогла подавить нежного чувства к гостю, которого так долго не видела.
Сновидения о смерти близких и чувства во сне
• • •
Другой ряд сновидений, которые можно назвать типичными, составляют сны о том, что умер дорогой родственник — родители, братья или сёстры, дети и т. д. Эти сновидения необходимо сразу разделить на два класса: одни, в которых спящий остаётся не затронут горем, так что после пробуждения удивляется собственной бесчувственности, и другие, в которых он испытывает глубокую скорбь по поводу смерти и даже выражает её во сне горячими слезами.
Сновидения первой группы мы можем оставить в стороне; они не имеют права считаться типичными. При анализе оказывается, что они означают нечто иное, чем содержат, что их назначение — скрывать какое-нибудь другое желание. Таков сон тётки, которая видит перед собой на смертном одре единственного сына своей сестры (с. 116). Это не означает, что она желает смерти маленькому племяннику, а лишь скрывает, как мы узнали, желание вновь увидеть после долгой разлуки некоего любимого человека — того самого, которого она прежде увидела после столь же долгого перерыва у тела другого племянника. Это желание, составляющее подлинное содержание сна, не даёт повода для скорби, поэтому и во сне скорбь не ощущается. Здесь можно заметить, что чувство, содержащееся во сне, принадлежит не явному, а скрытому содержанию сновидения: эмоциональная сторона сна осталась свободной от искажения, которому подверглось содержание представлений.
Иначе обстоит дело со сновидениями, в которых представляется смерть любимого родственника и при этом испытывается болезненное чувство. Они означают то, о чём говорит их содержание: желание, чтобы соответствующий человек умер. Поскольку я вправе ожидать, что чувства всех читателей и всех, кому снилось нечто подобное, восстанут против моего толкования, я должен стремиться представить доказательство на самой широкой основе.
Мы уже разобрали сон, из которого могли узнать, что желания, представляемые в сновидениях как исполненные, не всегда являются актуальными желаниями. Это могут быть и прежние, оставленные, вытесненные на задний план и подавленные желания, которым мы вынуждены приписывать своего рода продолжающееся существование лишь потому, что они вновь появляются во сне. Они мертвы не так, как умершие в нашем понимании, а подобны теням из «Одиссеи», которые, испив крови, пробуждаются к некоторой жизни. В том сне о мёртвом ребёнке в ящике (с. 118) речь шла о желании, которое было актуальным пятнадцать лет назад и которое с тех пор открыто признавалось. Возможно, для теории сновидения небезразлично, если я добавлю, что даже в основе этого желания лежит воспоминание из самого раннего детства. Сновидица ещё маленьким ребёнком — когда именно, с уверенностью установить нельзя — услышала, что её мать во время беременности, плодом которой стала она сама, впала в тяжёлое уныние и страстно желала смерти ребёнку в своей утробе. Став взрослой и забеременев сама, она лишь последовала примеру матери.
Если кто-нибудь видит во сне, сопровождаемом выражениями скорби, что его отец или мать, брат или сестра умерли, я никогда не стану использовать этот сон как доказательство того, что теперь он желает им смерти. Теория сновидений не требует столь многого; она довольствуется выводом, что когда-то в детстве он желал им смерти. Однако я опасаюсь, что это ограничение мало успокоит возражающих; они, вероятно, столь же решительно станут отрицать возможность того, что когда-либо так думали, насколько уверены, что не питают подобных желаний в настоящем. Поэтому мне необходимо восстановить часть исчезнувшей душевной жизни ребёнка по свидетельствам, которые ещё предоставляет настоящее (89).
Отношения детей и родителей
• • •
К решению этой трудности нас подводит опыт, согласно которому сновидения о смерти родителей преимущественно часто касаются того из родителей, кто одного пола со сновидцем: мужчина большей частью видит во сне смерть отца, женщина — смерть матери. Я не могу утверждать, что так происходит неизменно, но преобладание в указанном направлении настолько отчётливо, что требует объяснения каким-то фактором общего значения. Грубо говоря, дело выглядит так, будто сексуальное предпочтение проявляется очень рано, будто мальчик видит в отце, а девочка — в матери соперника в любви, от устранения которого они могут только выиграть.
Отношения ребёнка к родителям.
Прежде чем отвергнуть это представление как чудовищное, следует и здесь обратить внимание на реальные отношения между родителями и детьми. Нужно различать то, чего требует от этих отношений культурное предписание почтения, и то, что действительно обнаруживает повседневное наблюдение. В отношениях родителей и детей скрывается не один повод для враждебности; условия возникновения желаний, не выдерживающих цензуры, представлены здесь в изобилии. Остановимся прежде всего на отношениях отца и сына. Я полагаю, что святость, которую мы приписали предписаниям Декалога, притупляет нашу восприимчивость к действительности. Мы, возможно, едва осмеливаемся заметить, что большая часть человечества преступает четвёртую заповедь. Как в низших, так и в высших слоях человеческого общества почтение к родителям обычно отступает перед другими интересами. Мрачные известия, дошедшие до нас в мифологии и сказаниях от древнейших времён человеческого общества, рисуют неприятную картину полноты отцовской власти и беспощадности, с которой ею пользовались. Кронос пожирает своих детей, примерно как кабан выводок свиноматки, а Зевс оскопляет отца (95) и занимает его место владыки. Чем безраздельнее властвовал отец в древней семье, тем сильнее сын, как предназначенный ему преемник, должен был оказываться в положении врага, тем больше должно было становиться его нетерпение самому прийти к власти посредством смерти отца. Даже в нашей буржуазной семье отец, отказывая сыну в самостоятельности и необходимых для неё средствах, обычно содействует развитию естественного зародыша вражды, заложенного в этих отношениях. Врачу довольно часто приходится замечать, что скорбь сына об утрате отца не может подавить удовлетворение от наконец обретённой свободы. Остаток сильно устаревшей в нашем современном обществе potestas patris familias — власти отца семейства — каждый отец обычно судорожно удерживает; и всякий поэт, который, подобно Ибсену, выдвигает в центр своего произведения извечную борьбу отца и сына, может быть уверен в произведённом впечатлении. Поводы к конфликтам между дочерью и матерью появляются, когда дочь взрослеет и видит в матери блюстительницу порядка, тогда как сама стремится к сексуальной свободе, а расцвет дочери напоминает матери, что для неё самой настало время отказаться от сексуальных притязаний.
Все эти отношения очевидны и происходят у всех на глазах. Однако они не помогают нам объяснить сновидения о смерти родителей, возникающие у людей, для которых почтение к родителям давно стало чем-то неприкосновенным. Предыдущие рассуждения уже подготовили нас к тому, что желание смерти родителей следует выводить из самого раннего детства.
Сексуальные влечения детей по отношению к родителям.
В ходе анализа людей, страдающих психоневрозами, это предположение, по моему мнению, подтверждается с уверенностью, исключающей всякое сомнение. При этом обнаруживается, что сексуальные желания ребёнка пробуждаются очень рано — насколько вообще можно называть их так в зачаточном состоянии, — и что первая склонность девочки обращена к отцу, а первые детские желания мальчика — к матери. Таким образом, отец становится для мальчика, а мать для девочки мешающим соперником; а насколько мало нужно ребёнку, чтобы это чувство переросло в желание смерти, мы уже показали на примере братьев и сестёр. Сексуальный выбор, как правило, проявляется уже у родителей: естественная склонность побуждает мужчину баловать маленьких дочерей, а женщину — поддерживать сыновей, тогда как оба, если обаяние пола не затуманивает их суждения, строго относятся к воспитанию детей. Ребёнок прекрасно замечает предпочтение и восстаёт против того из родителей, кто ему противодействует. Найти любовь у взрослого означает для него не только удовлетворение особой потребности, но и то, что во всём остальном его желаниям будут уступать. Поэтому он следует собственному сексуальному влечению и одновременно возобновляет исходящий от родителей импульс, когда делает между ними выбор в том же направлении, что и они.
Большинство признаков этих детских склонностей обычно остаётся незамеченным; некоторые можно наблюдать и после первых детских лет. Знакомая мне восьмилетняя девочка пользуется случаем, когда мать отзывают от стола, чтобы объявить себя её преемницей. «Теперь я хочу быть мамой: Карл, хочешь ещё овощей? Возьми, пожалуйста», — и так далее. Одна особенно одарённая и живая девочка, которой ещё нет четырёх лет и на которой этот фрагмент детской психологии особенно нагляден, прямо говорит: «Пусть мамочка теперь уйдёт, тогда папочке придётся жениться на мне, и я буду его женой». В детской жизни это желание вовсе не исключает нежной любви ребёнка к своей матери. Если маленькому мальчику разрешают спать рядом с матерью, пока отец в отъезде, а по его возвращении он должен перейти в детскую к человеку, который нравится ему значительно меньше, у него легко может возникнуть желание, чтобы отец всегда отсутствовал и он мог сохранить своё место рядом с любимой, красивой мамой; а очевидным способом осуществить это желание служит смерть отца, ведь опыт научил ребёнка одному: «мёртвые» люди, например дедушка, всегда отсутствуют и никогда не возвращаются.
Примеры из практики Фрейда
Хотя подобные наблюдения над маленькими детьми естественно укладываются в предлагаемое толкование, они, разумеется, не дают полной уверенности, какую психоанализ взрослых невротиков навязывает врачу. Соответствующие сны здесь сообщаются с такими вступлениями, что их толкование как снов об исполнении желаний становится неизбежным. Однажды я встретил даму, печальную и заплаканную. Она сказала: «Я больше не хочу видеть родственников — они ведь должны ужасаться мне». Затем почти без перехода рассказала, что помнит сон, смысл которого ей, конечно, неизвестен. Он приснился ей в четыре года и звучит так: рысь или лиса ходит по крыше, затем что-то падает вниз или она сама падает вниз, и после этого из дома выносят мёртвую мать, о чём девочка горько плачет. Едва я сказал ей, что этот сон должен означать её детское желание увидеть мать мёртвой и что из-за этого сна она, должно быть, думает, будто родственники ужасаются ей, как она уже предоставила материал для объяснения сновидения. «Рысьеглазая» — бранное прозвище, которым её однажды в самом раннем детстве назвал уличный мальчишка; когда ей было три года, с крыши на голову её матери упал кирпич, отчего у той началось сильное кровотечение.
Однажды мне представилась возможность подробно изучить молодую девушку, переживавшую различные психические состояния. В буйной спутанности, с которой началась болезнь, больная обнаруживала совершенно особенную неприязнь к матери: била и оскорбляла её, как только та приближалась к постели, тогда как к гораздо более старшей сестре в то же время оставалась любящей и послушной. Затем последовало ясное, но несколько апатичное состояние с очень нарушенным сном; в этой фазе я начал лечение и стал анализировать её сновидения. Несметное число их более или менее завуалированно касалось смерти матери: то девушка присутствовала на похоронах старой женщины, то видела себя и сестру сидящими за столом в траурных платьях; смысл этих сновидений не вызывал сомнений. По мере дальнейшего улучшения возникли истерические фобии; самой мучительной среди них было опасение, что с матерью что-нибудь случилось. Где бы девушка ни находилась, она должна была поспешить домой, чтобы убедиться, что мать ещё жива. Этот случай, рассмотренный вместе с другими моими наблюдениями, был весьма поучителен; он показывал как бы в переводе на несколько языков разные способы реакции психического аппарата на одно и то же возбуждающее представление. В состоянии спутанности, которое я рассматриваю как подавление второй психической инстанции обычно подавленной первой, бессознательная враждебность к матери приобрела силу двигательного действия; когда затем наступило первое успокоение, мятеж был подавлен и власть цензуры восстановлена, для этой враждебности оставалась открытой лишь область сновидений, чтобы осуществлять желание её смерти; когда нормальное состояние ещё больше укрепилось, оно породило как истерическую противоположную реакцию и защитное явление чрезмерную заботу о матери. В этом контексте уже не кажется необъяснимым, почему истеричные девушки так часто чрезмерно нежно привязаны к своим матерям.
В другой раз мне довелось глубоко проникнуть в бессознательную душевную жизнь молодого человека, которого невроз навязчивости сделал почти неспособным жить: он не мог выходить на улицу, потому что его мучило опасение, что он убьёт всех людей, проходящих мимо. Он проводил дни, приводя в порядок доказательства своего алиби на случай, если ему предъявят обвинение в одном из убийств, совершённых в городе. Излишне говорить, что это был человек столь же нравственный, сколь и прекрасно образованный. Анализ, который, кстати, привёл к излечению, обнаружил в основе этого мучительного навязчивого представления побуждения к убийству его несколько чрезмерно строгого отца; эти побуждения, к удивлению самого молодого человека, сознательно проявились, когда ему было семь лет, но, конечно, происходили из гораздо более раннего детства. После мучительной болезни и смерти отца, на тридцать первом году жизни, появился навязчивый самообвинительный упрёк, перенесённый на посторонних в форме той фобии. Тому, кто мог желать столкнуть собственного отца с вершины горы в пропасть, действительно можно приписать и готовность не щадить жизни более далёких ему людей; поэтому он, со своей точки зрения, правильно делает, запираясь в своих комнатах.
Эдип, Гамлет и теория сновидений
По моему уже довольно многочисленному опыту, родители играют главную роль в детской душевной жизни всех будущих психоневротиков, а любовь к одному и ненависть к другому из родителей относятся к неизменному составу душевных побуждений, формирующихся в этот период и столь важных для симптоматики последующего невроза. Но я не думаю, что психоневротики резко отличаются в этом от других детей, которые остаются нормальными, будто они способны создавать нечто совершенно новое, свойственное только им. Гораздо вероятнее — и это подтверждают отдельные наблюдения над нормальными детьми, — что своими любовными и враждебными желаниями по отношению к родителям они лишь в увеличенном масштабе показывают нам то, что менее отчётливо и менее интенсивно происходит в душе большинства детей. Древность оставила нам в подтверждение этого вывода мифический сюжет, всеобъемлющее и всеобщее воздействие которого можно понять только при столь же всеобщем характере рассматриваемой предпосылки из детской психологии.
Миф об Эдипе и его младенческие корни.
Я имею в виду сказание о царе Эдипе и одноимённую драму Софокла. Эдипа, сына Лая, царя Фив, и Иокасты, ещё младенцем оставляют на произвол судьбы, потому что оракул предсказал его отцу, что ещё не родившийся сын станет его убийцей. Ребёнка спасают, и он вырастает царским сыном при чужом дворе, пока, не зная своего происхождения, сам не обращается к оракулу и не получает совета избегать родины, ибо иначе ему суждено стать убийцей своего отца и супругом матери. По дороге прочь от того места, которое он считает родиной, он встречает царя Лая и убивает его во внезапно вспыхнувшей ссоре. Затем он приходит к Фивам, где разгадывает загадки Сфинкса, преграждающего путь, и в награду за это фиванцы избирают его царём и дают ему руку Иокасты. Долгое время он правит в мире и достоинстве и производит на свет от неизвестной ему как матери женщины двух сыновей и двух дочерей, пока не разражается чума, заставляющая фиванцев снова обратиться к оракулу. Здесь начинается трагедия Софокла. Посланцы приносят ответ, что чума прекратится, когда убийцу Лая изгонят из страны. Но где он находится?
Действие пьесы заключается не в чём ином, как в постепенно нарастающем и искусно замедляемом раскрытии — сопоставимом с работой психоанализа — того, что сам Эдип является убийцей Лая, но также сыном убитого и Иокасты. Потрясённый совершёнными им по неведению ужасными деяниями, Эдип ослепляет себя и покидает родину. Предсказание оракула исполнилось.
«Царь Эдип» — так называемая трагедия судьбы; её трагическое воздействие якобы основано на противоположности между всемогущей волей богов и тщетным сопротивлением людей, которым грозит несчастье; покорность воле божества и осознание собственного бессилия — вот чему должен научиться глубоко потрясённый зритель из этой трагедии. Последовательно следуя этому примеру, современные поэты пытались добиться подобного трагического воздействия, вплетая то же противоречие в самостоятельно выдуманный сюжет. Однако зрители оставались равнодушными, наблюдая, как, несмотря на всё сопротивление невиновных людей, над ними сбываются проклятие или пророчество оракула; позднейшие трагедии судьбы не производили впечатления.
Если «Царь Эдип» способен потрясти современного человека не меньше, чем современного ему грека, то объяснение, вероятно, может заключаться только в том, что воздействие греческой трагедии основано не на противопоставлении судьбы и человеческой воли, а на своеобразии материала, на котором это противопоставление показано. Внутри нас должен существовать голос, готовый признать неумолимую силу судьбы Эдипа, тогда как предначертания вроде тех, что встречаются в «Прародительнице» или других трагедиях судьбы, мы способны отвергать как произвольные. И такой момент действительно содержится в истории царя Эдипа. Его судьба трогает нас лишь потому, что могла бы стать и нашей собственной, потому что оракул ещё до нашего рождения наложил на нас то же проклятие, что и на него. Возможно, всем нам было предназначено направить первое сексуальное влечение на мать, первую ненависть и насильственное желание — против отца; наши сны убеждают нас в этом. Царь Эдип, убивший своего отца Лая и женившийся на матери Иокасте, — лишь исполнение желания нашего детства. Но мы, счастливее него, сумели с тех пор, поскольку не стали психоневротиками, отделить свои сексуальные побуждения от матерей, забыть ревность к отцам. Перед человеком, в котором исполнилось то древнейшее детское желание, мы содрогаемся со всей силой вытеснения, которому с тех пор подверглись эти желания внутри нас. Пока поэт в своём исследовании выводит на свет вину Эдипа, он понуждает нас признать собственный внутренний мир, в котором эти импульсы, хотя и подавленные, всё ещё существуют. Противопоставление, с которым хор нас покидает,
это предостережение обращено к нам самим и к нашей гордости — к нам, ставшим со времён детства такими мудрыми и могущественными в собственной оценке. Подобно Эдипу, мы живём в неведении о желаниях, оскорбляющих мораль, которыми наделила нас природа, а после их раскрытия мы все, пожалуй, хотели бы отвести взгляд от сцен нашего детства (96).
То, что сказание об Эдипе возникло из древнего материала сновидений, содержанием которого было это мучительное нарушение отношений с родителями под влиянием первых сексуальных побуждений, подтверждается недвусмысленным указанием в самом тексте трагедии Софокла. Иокаста утешает ещё не знающего истины Эдипа, встревоженного воспоминанием о пророчествах оракула, упоминая сон, который ведь снится столь многим людям, хотя, по её мнению, ничего не означает:
Сон о сексуальной связи с матерью встречается и сегодня, как и тогда, многим людям; они рассказывают о нём с возмущением и изумлением. Он, как нетрудно понять, является ключом к трагедии и дополнением к сну о смерти отца. Сказание об Эдипе — ответ фантазии на эти два типичных сновидения, и, подобно тому как взрослые переживают такие сны с чувством отторжения, сказание должно включать в своё содержание ужас и самонаказание. Дальнейшее его оформление, в свою очередь, проистекает из неверной вторичной переработки материала, стремящейся поставить его на службу теологизирующему замыслу (ср. материал сна об обнажении, с. 183 и след.). Попытка совместить божественное всемогущество с человеческой ответственностью, конечно, должна потерпеть неудачу на этом материале, как и на любом другом.
Толкование шекспировского «Гамлета».
На той же почве, что и «Царь Эдип», укоренено другое великое трагическое творение — шекспировский «Гамлет». Но изменённая трактовка того же материала обнаруживает всё различие в душевной жизни двух далеко отстоящих друг от друга культурных эпох, вековое развитие вытеснения в душевной жизни человечества. В «Эдипе» лежащая в основе детская фантазия желания, как и во сне, выводится на свет и осуществляется; в «Гамлете» она остаётся вытесненной, и о её существовании — подобно тому, как это происходит при неврозе, — мы узнаём только по исходящему от неё тормозящему воздействию. Как ни странно, оказалось, что ошеломляющее воздействие более современной драмы совместимо с полной неясностью относительно характера героя. Пьеса построена на промедлении Гамлета с исполнением возложенной на него задачи мести; в чём причины или мотивы этого промедления, текст не признаётся; многочисленные попытки толкования не сумели их назвать. Согласно доныне господствующему представлению, основанному Гёте, Гамлет — тип человека, чья свежая энергия действия парализована чрезмерным развитием мыслительной деятельности («побледнев от тени мысли»). По мнению других, поэт пытался изобразить болезненный, нерешительный характер, относящийся к области неврастении. Однако сюжет пьесы учит, что Гамлет вовсе не должен представать перед нами человеком, неспособным к действию вообще. Мы дважды видим его действующим: однажды в порыве вспыхнувшей страсти, когда он поражает подслушивающего за ковром, в другой раз — планомерно, даже коварно, когда он с полной беспечностью принца эпохи Возрождения посылает двух придворных на смерть, предназначавшуюся ему самому. Что же мешает ему выполнить задачу, возложенную на него духом отца? Здесь снова напрашивается ответ, что дело в особой природе этой задачи. Гамлет способен на всё, но не может отомстить человеку, который устранил его отца и занял его место рядом с матерью, человеку, в котором он видит осуществление собственных вытесненных детских желаний. Отвращение, которое должно было бы подталкивать его к мести, сменяется у него самообвинениями и угрызениями совести, говорящими, что он сам, если понимать буквально, ничем не лучше грешника, которого должен наказать. При этом я перевёл в сознательное то, что должно оставаться бессознательным в душе героя; если кто-либо пожелает назвать Гамлета истериком, я смогу признать это лишь следствием моего толкования. С этим вполне согласуется сексуальное отвращение, которое затем Гамлет выражает в разговоре с Офелией, то самое сексуальное отвращение, которое в последующие годы должно было всё сильнее овладевать душой поэта, вплоть до его крайних проявлений в «Тимоне Афинском». Разумеется, в «Гамлете» перед нами могла предстать лишь собственная душевная жизнь поэта; из работы Георга Брандеса о Шекспире (1896) я заимствую сообщение, что драма написана непосредственно после смерти отца Шекспира (1601), то есть в свежей скорби по нему и, можно предположить, при оживлении детских чувств, относящихся к отцу. Известно также, что рано умершего сына Шекспира звали Хэмнет (имя тождественно имени Гамлет). Как «Гамлет» посвящён отношениям сына с родителями, так близкий ему по времени «Макбет» основан на теме бездетности. Впрочем, как всякий невротический симптом и даже само сновидение допускает сверхтолкование и для полного понимания даже требует его, так и всякое подлинное поэтическое произведение возникает более чем из одного мотива и одного побуждения в душе поэта и допускает более одного толкования. Здесь я попытался лишь истолковать глубочайший слой побуждений в душе творящего поэта.
Я не могу оставить тему типичных сновидений о смерти дорогих родственников, не осветив ещё несколькими словами их значение для теории сновидений вообще. Эти сновидения показывают нам довольно необычный случай, когда образованная вытесненным желанием мысль сновидения ускользает от всякой цензуры и неизменённой переходит в сон. Должны существовать особые обстоятельства, делающие такую судьбу возможной. Я нахожу для этих сновидений два благоприятствующих момента. Во-первых, нет желания, от которого мы считали бы себя более далёкими; мы думаем, что пожелать этого «нам даже во сне не могло бы прийти в голову», и потому цензура сновидений не подготовлена к столь чудовищной мысли, подобно тому как законодательство Солона не умело предусмотреть наказания за отцеубийство. Во-вторых, вытесненному и неосознаваемому желанию именно здесь особенно часто навстречу идёт дневной остаток в виде беспокойства за жизнь дорогого человека. Эта тревога может войти в сон, только воспользовавшись совпадающим с ней по содержанию желанием; желание же способно замаскироваться ожившей в течение дня тревогой. Если полагать, что всё происходит проще и ночью, во сне, мы лишь продолжаем начатое днём, то тем самым мы оставляем сновидения о смерти дорогих людей вне всякой связи с объяснением сновидений и без нужды сохраняем загадку, вполне поддающуюся разрешению.