Революционный сон Фрейда
II. Второму сновидению необходимо предпослать более пространное вступление:
Я приехал на Западный вокзал, чтобы отправиться в отпуск в Аусзее, но уже выхожу на перрон к поезду на Ишль, отходящему раньше. Там я вижу стоящего графа Туна, который снова едет в Ишль к императору. Несмотря на дождь, он прибыл в открытом экипаже, прошёл прямо через входную дверь для местных поездов и коротким движением руки, ничего не объясняя, отстранил привратника, который его не узнал и хотел забрать у него билет. После того как он уехал ишльским поездом, мне следовало бы снова покинуть перрон и вернуться в жаркий зал ожидания, однако я с трудом добиваюсь разрешения остаться. Я провожу время, высматривая, кто ещё придёт, чтобы благодаря протекции ему указали купе; решаю тогда поднять шум, то есть потребовать равного права. Тем временем я напеваю что-то, в чём затем узнаю арию из «Свадьбы Фигаро»:
Весь вечер я пребывал в развесёлом, задиристом настроении, поддразнивал официанта и кучера, надеюсь, не причиняя им боли; теперь мне приходят в голову всевозможные дерзкие и революционные мысли, подходящие к словам Фигаро и к воспоминанию о комедии Бомарше, которую я видел в постановке «Комеди Франсез». Изречение о великих господах, которые потрудились лишь родиться; право первой ночи, которым граф Альмавива хочет воспользоваться в отношении Сюзанны; шутки, которые наши злые оппозиционные газетчики отпускают по поводу фамилии графа Туна, называя его графом Нихтстуном, то есть графом «Ничегонеделающим». Я ему по-настоящему не завидую: ему предстоит теперь тяжёлый визит к императору, а подлинный граф Нихтстун — я; я еду в отпуск. К этому прибавляются разные весёлые отпускные намерения. Тут появляется господин, знакомый мне как представитель правительства на медицинских экзаменах и заслуживший своими подвигами в этой роли лестное прозвище «правительственного подстилки». Ссылаясь на своё служебное положение, он требует половину купе первого класса, и я слышу, как один служащий говорит другому: «Куда мы поместим господина с половиной первого класса?» Хорошенькое предпочтение: я ведь плачу за свой первый класс целиком. Затем и я получаю отдельное купе, но не в сквозном вагоне, так что на всю ночь у меня не будет уборной. Моя жалоба служащему не приносит результата; я мщу, предлагая хотя бы прорезать в полу этого купе дыру для возможных нужд пассажиров. И действительно, я просыпаюсь в три четверти третьего утра с позывом к мочеиспусканию после следующего сна.
Толпа, студенческое собрание. — Говорит граф (Тун или Тааффе). Когда его просят сказать что-нибудь о немцах, он насмешливым жестом объявляет их любимым цветком мать-и-мачеху и вставляет себе в петлицу что-то вроде разорванного листа — собственно, смятый остов листа. Я вскакиваю, то есть возмущённо вскакиваю (73), но всё же удивляюсь собственным убеждениям. Затем всё становится неяснее: как будто это университетская актовая зала, выходы заняты и нужно бежать. Я прокладываю себе путь через ряд красиво обставленных комнат, очевидно правительственных помещений, с мебелью коричнево-фиолетового оттенка и наконец попадаю в коридор, где сидит экономка — пожилая полная женщина. Я избегаю разговора с ней; однако она, очевидно, считает, что я имею право здесь проходить, потому что спрашивает, не проводить ли меня с лампой. Я показываю или говорю ей, чтобы она осталась на лестнице, и чувствую себя при этом очень хитрым: в конце концов мне удалось избежать проверки. Так я оказываюсь внизу и нахожу узкую, круто поднимающуюся дорожку, по которой иду.
Снова неясно… Как будто теперь предстоит вторая задача: выбраться из города, как прежде — из дома. Я еду в одноконном экипаже и велю кучеру отвезти меня на вокзал. «По железнодорожному пути я не могу ехать с вами», — говорю я после того, как он возражает, словно я его утомил. При этом возникает ощущение, будто я уже проехал с ним отрезок пути, который обычно проезжают по железной дороге. Вокзалы заняты; я размышляю, отправиться ли в Кремс или Зноймо, но думаю, что там будет двор, и решаю ехать в Грац или куда-то в этом роде. Теперь я сижу в вагоне, похожем на вагон городской железной дороги, а в петлице у меня странная длинная плетёная вещь с коричнево-фиолетовыми фиалками из жёсткой ткани, что очень привлекает внимание людей. На этом сцена обрывается.
Я снова перед вокзалом, но теперь вдвоём с пожилым господином; придумываю план, как остаться неузнанными, однако одновременно вижу, что этот план уже выполнен. Мысль и переживание здесь как бы составляют одно целое. Он притворяется слепым, по крайней мере на один глаз, а я держу перед ним мужской мочеприёмник (который мы должны были купить или уже купили в городе). Следовательно, я его сиделка и должен подать ему сосуд, поскольку он слеп. Если кондуктор увидит нас в таком виде, ему придётся без лишнего внимания дать нам ускользнуть. При этом положение этого человека и его мочащийся член видны пластически, со всей отчётливостью. Затем я просыпаюсь с позывом к мочеиспусканию.
Весь сон производит приблизительно впечатление фантазии, переносящей сновидца в революционный 1848 год, воспоминание о котором оживилось благодаря пятидесятилетнему юбилею 1898 года, а кроме того — небольшой поездке в Вахау, во время которой я познакомился с Эммерсдорфом. Я ошибочно считал этот населённый пункт местом, где поселился на покое вождь студентов Фишхоф, на которого, возможно, указывают некоторые черты явного содержания сна. Затем ассоциативная связь переносит меня в Англию, в дом моего брата, который любил в шутку говорить жене «Fifty years ago» («Пятьдесят лет назад») — по названию стихотворения лорда Теннисона; дети обычно поправляли его: «Fifteen years ago» («Пятнадцать лет назад»). Однако эта фантазия, примыкающая к мыслям, вызванным видом графа Туна, приставлена к стоящему за нею сооружению подобно фасадам итальянских церквей, не имеющим органической связи с самим зданием; в отличие от таких фасадов, она, впрочем, имеет пробелы, запутанна, а элементы внутреннего содержания во многих местах проступают наружу. Первая ситуация сна сварена из нескольких сцен, на которые я могу её разложить. Надменная поза графа во сне скопирована со школьной сцены, произошедшей, когда мне было пятнадцать лет. Мы устроили заговор против нелюбимого и невежественного учителя; душой заговора был товарищ, который, судя по всему, с тех пор взял себе за образец английского Генриха VIII. Руководить главным ударом выпало мне; поводом к открытому бунту стала дискуссия о значении Дуная для Австрии (Вахау!). Одним из заговорщиков был единственный наш товарищ-аристократ, прозванный за свой необычайно высокий рост «Жирафом»; когда школьный тиран, учитель немецкого языка, потребовал у него объяснений, он стоял так же, как граф во сне. Объявление любимого цветка и вставление в петлицу чего-то, что тоже должно быть цветком (это напоминает орхидеи, которые я в тот же день принёс подруге, и, кроме того, иерихонскую розу), поразительно напоминает сцену из шекспировских королевских драм, с которой начинается гражданская война Алой и Белой розы; упоминание Генриха VIII проложило путь этому воспоминанию. От роз уже недалеко до красных и белых гвоздик. (В анализ здесь вклиниваются два стишка, один немецкий, другой испанский: «Розы, тюльпаны, гвоздики — все цветы увядают». — «Isabelita, no llores que se marchitan las flores» — «Исабелита, не плачь, ведь цветы увядают». Испанское приходит от Фигаро.) Белые гвоздики стали у нас в Вене знаком антисемитов, красные — социал-демократов. За этим стоит воспоминание об антисемитском вызове во время поездки по железной дороге в прекрасной Саксонии (англосаксы). Третья сцена, давшая элементы для образования первой ситуации сна, относится к первым годам моего студенчества. В немецком студенческом обществе шла дискуссия об отношении философии к естественным наукам. Я, зелёный юнец, исполненный материалистического учения, выдвинулся вперёд, чтобы защищать крайне одностороннюю точку зрения. Тут поднялся более опытный старший товарищ, который с тех пор доказал свою способность руководить людьми и организовывать массы и который, кстати, тоже носит фамилию из животного мира; он основательно отчитал нас, сказав, что и сам в юности пас свиней, а затем, раскаявшись, вернулся в отчий дом. Я вспылил (как и во сне), ответил чрезвычайно грубо, что с тех пор, как узнал, что он пас свиней, более не удивляюсь тону его речей. (Во сне я удивляюсь своим немецко-национальным убеждениям.) Поднялся большой шум; со всех сторон от меня требовали взять свои слова обратно, но я остался непреклонен. Оскорблённый был слишком разумен, чтобы принять предложенный ему вызов на дуэль, и оставил дело как есть.
Прочие элементы сцены сновидения происходят из более глубоких слоёв. Что должно означать, что граф провозглашает «мать-и-мачеху»? Здесь я должен обратиться к цепочке своих ассоциаций. Huflattich (мать-и-мачеха) — lattice — Salat (салат) — Salathund («собака на сене», собака, не позволяющая другим того, чего сама не ест). Здесь проглядывает целый запас бранных слов: Gir-affe (жираф), Schwein (свинья), Sau (свиноматка), Hund (собака); через одну фамилию я мог бы добраться также до осла и тем самым до ещё одной насмешки над университетским преподавателем. Кроме того, я перевожу — не знаю, правильно ли — Huflattich как «pisse-en-lit» («мочи в постель»); это знание приходит мне из «Жерминаля» Золя, где детям велят принести такой салат. Собака — chien — содержит в своём названии созвучие с большей естественной надобностью (chier, как pisser — с меньшей). Теперь у нас скоро соберётся непристойное во всех трёх агрегатных состояниях; ведь в том же «Жерминале», имеющем достаточно отношения к грядущей революции, описано весьма своеобразное состязание по производству газообразных выделений, называемых flatus (74). И теперь я должен отметить, как путь к этим flatus был проложен задолго до этого: от цветов через испанский стишок, Исабелиту, к Изабелле и Фердинанду, через Генриха VIII и английскую историю — к борьбе Армады против Англии; после её победоносного завершения англичане отчеканили медаль с надписью «Afflavit et dissipati sunt» («Он дунул — и они рассеялись»), поскольку бурный ветер рассеял испанский флот. Это изречение я собирался взять в качестве полушутливого заглавия главы «Терапия», если когда-нибудь дойду до обстоятельного изложения моего понимания истерии и способов её лечения.
Для второй сцены сна я не могу дать столь же подробного объяснения из соображений цензуры. Здесь я ставлю себя на место высокопоставленного господина той революционной эпохи, у которого тоже было приключение с орлом, который, как говорят, страдал incontinentia alvi (недержанием кала), и тому подобным; я полагаю, что не имел бы права пройти здесь цензуру, хотя большую часть этих историй мне рассказал надворный советник (Aula, consiliarius aulicus). Ряд комнат во сне подсказан салон-вагоном его превосходительства, в который я смог на мгновение заглянуть; но, как это часто бывает во сне, он означает также женские комнаты или женщин (казённых женщин). В лице экономки я дурно отплачиваю остроумной пожилой даме за угощение и множество хороших историй, предложенных мне в её доме. — Черта с лампой восходит к Грильпарцеру, который записал прелестное переживание сходного содержания, а затем использовал его в «Геро и Леандре» («Волны моря и любви» — Армада и буря) (75).
Подробный анализ обоих остальных отрывков сна я также должен оставить при себе; я выберу лишь те элементы, которые ведут к двум детским сценам, ради которых вообще привёл этот сон. С полным основанием можно предположить, что именно сексуальный материал вынуждает меня к этому умолчанию; однако не следует довольствоваться таким объяснением. Многого человек не скрывает от самого себя, хотя вынужден держать это в секрете от других, а здесь речь идёт не о причинах, заставляющих меня скрыть разгадку, а о мотивах внутренней цензуры, скрывающей подлинное содержание сна от меня самого. Поэтому я должен сказать, что анализ показывает эти три отрывка сна как дерзкие хвастовства, как проявление смешной мании величия, давно подавленной мною в бодрствующей жизни; отдельными отростками она осмеливается проникать в явное содержание сна («я кажусь себе хитрым») и в то же время прекрасно объясняет развесёлое настроение вечера перед сновидением. Хвастовство, и притом во всех областях; так, упоминание Граца отсылает к поговорке «Сколько стоит Грац?», которой любят щеголять, когда считают себя несметно богатыми. Тот, кто вспомнит непревзойдённое описание жизни и деяний Гаргантюа и его сына Пантагрюэля, созданное мэтром Рабле, сможет отнести намеченное содержание первого отрывка сна к тому же хвастовству. К двум обещанным детским сценам относится следующее. Для этого путешествия я купил новый чемодан, цвет которого, коричнево-фиолетовый, несколько раз появляется во сне (коричнево-фиолетовые фиалки из жёсткой ткани возле вещи, которую называют «ловушкой для девушек», — мебель в правительственных комнатах). Известное детское поверье гласит, что всякий замечает человека, если на нём что-то новое. Мне рассказали следующую сцену из моего детства: воспоминание о самом происшествии заменено у меня воспоминанием о рассказе. Говорят, в возрасте двух лет я ещё порой мочился в постель и, когда меня за это бранили, утешил отца обещанием купить ему в Н. (ближайшем большом городе) новую красивую красную кровать. (Отсюда вставка во сне о том, что сосуд мы купили или должны были купить в городе: обещания нужно выполнять.) (Заметьте, кстати, сопоставление мужского сосуда и женского чемодана, box.) В этом обещании заключена вся мания величия ребёнка. Значение затруднений ребёнка с мочеиспусканием для сновидения нам уже встретилось при толковании более раннего сна (см. сон на с. 151). Из психоанализа невротиков мы узнали также о тесной связи между ночным недержанием мочи и такой чертой характера, как честолюбие.
Но однажды случилось другое домашнее происшествие, когда мне было семь или восемь лет; его я помню очень хорошо. Вечером перед сном я пренебрёг правилом приличия, запрещавшим справлять нужду в спальне родителей в их присутствии, и отец в своей назидательной речи по этому поводу обронил замечание: «Из этого мальчишки ничего не выйдет». Для моего честолюбия это, должно быть, стало ужасным оскорблением, поскольку намёки на эту сцену постоянно возвращаются в моих снах и регулярно соединяются с перечислением моих достижений и успехов, словно я хочу сказать: «Видишь, я всё-таки кое-кем стал». Эта детская сцена даёт материал для последнего образа сна, где, разумеется, в отместку роли поменялись местами. Пожилой мужчина — очевидно, отец, поскольку слепота на один глаз означает его одностороннюю глаукому (76), — теперь мочится передо мной, как когда-то я перед ним. Глаукомой я напоминаю ему о кокаине, который пригодился ему во время операции, словно тем самым я выполнил своё обещание. Кроме того, я над ним насмехаюсь: поскольку он слеп, я должен держать перед ним сосуд и упиваюсь намёками на мои познания в учении об истерии, которыми горжусь (77).
Если обе детские сцены с мочеиспусканием у меня и без того тесно связаны с темой мании величия, то их оживлению во время путешествия в Аусзее способствовало ещё и случайное обстоятельство: в моём купе не было уборной, и я должен был быть готов к тому, что по дороге окажусь в затруднительном положении, что утром и случилось. Я проснулся с ощущением телесной потребности. Можно, пожалуй, склониться к тому, чтобы приписать этим ощущениям роль подлинного возбудителя сна, однако я предпочёл бы другое представление: мысли сновидения сначала вызвали позыв к мочеиспусканию. Для меня совершенно необычно, чтобы какая-либо потребность нарушала мой сон, тем более в столь раннее время — в три четверти третьего утра. На ещё одно возражение отвечу замечанием, что в других поездках, проходивших в более удобных условиях, я почти никогда не ощущал позыва к мочеиспусканию после раннего пробуждения. Впрочем, я могу без ущерба оставить этот вопрос нерешённым.