Нагота и стыд

SIGMUND FREUD · DIE TRAUMDEUTUNG
← Сонник Фрейда

Нагота и стыд

Сон о том, что человек находится обнажённым или плохо одетым в присутствии посторонних, встречается и с добавлением, что он нисколько этого не стыдился и тому подобного. Но сон о наготе интересует нас лишь тогда, когда в нём испытывают стыд и смущение, хотят убежать или спрятаться и при этом подвержены своеобразной задержке: не могут сдвинуться с места и чувствуют себя неспособными изменить неприятное положение. Только в таком сочетании этот сон типичен; ядро его содержания в других случаях может вступать в самые разные связи или дополняться индивидуальными подробностями. По существу речь идёт о мучительном чувстве, близком к стыду: хочется скрыть свою наготу, чаще всего посредством перемещения, но сделать это не удаётся. Я полагаю, подавляющее большинство моих читателей уже бывало во сне в таком положении.

Обычно способ, которым человек оказывается раздет, мало отчётлив. Можно услышать, например: «Я был в рубашке», — но это редко бывает ясным образом; чаще всего отсутствие одежды настолько неопределённо, что в рассказе передаётся альтернативой: «Я был в рубашке или в нижней юбке». Как правило, недостаток в туалете не столь велик, чтобы связанный с ним стыд казался оправданным. У того, кто носил мундир императора, нагота часто заменяется несоответствующим правилам обмундированием: «Я на улице без сабли и вижу приближающихся офицеров», или «без галстука», или «на мне клетчатые гражданские брюки» и тому подобное.

Люди, перед которыми стыдятся, почти всегда посторонние, с неопределёнными лицами. В типичном сне никогда не бывает, чтобы из-за одежды, которая так смущает самого сновидца, ему сделали замечание или хотя бы обратили на него внимание. Напротив, люди держатся равнодушно или, как я мог заметить в одном особенно ясном сне, с торжественно-неподвижными лицами. Это заставляет задуматься.

Стыдливое смущение сновидца и равнодушие людей вместе образуют противоречие, какое часто встречается во сне. Чувству сновидца ведь соответствовало бы только то, что посторонние удивлённо смотрят на него и смеются над ним либо возмущаются им. Но я полагаю, что эта неприятная черта была устранена исполнением желания, тогда как другая под действием какой-то силы сохранилась, и обе части поэтому плохо согласуются между собой. У нас есть интересное свидетельство того, что сон в своей частично искажённой исполнением желания форме не получил правильного понимания. Он стал основой сказки, всем нам известной в переложении Андерсена (84) и недавно поэтически использованной Л. Фульдой в «Талисмане». В сказке Андерсена рассказывается о двух мошенниках, которые ткут для императора драгоценное одеяние, будто бы видимое только добрым и верным людям. Император выходит в этом невидимом одеянии, а все люди, испугавшись испытательной силы ткани, делают вид, будто не замечают наготы императора.

Но именно такова ситуация нашего сна. Вряд ли слишком смело предположить, что непонятное содержание сновидения послужило побуждением придумать такое одеяние, благодаря которому стоящая перед воспоминанием ситуация приобретает осмысленность. При этом она лишается своего первоначального значения и ставится на службу посторонним целям. Но мы ещё услышим, что такое неправильное понимание содержания сна сознательной мыслительной деятельностью второй психической системы происходит часто и должно считаться одним из факторов окончательного формирования сновидения; далее, что при образовании навязчивых представлений и фобий подобные недоразумения — также внутри одной и той же психической личности — играют главную роль. И для нашего сна можно указать, откуда взят материал для переосмысления. Мошенник — это сон, император — сам сновидец, а нравоучительная тенденция выдаёт смутное знание о том, что скрытое содержание сна связано с запретными желаниями, подвергшимися вытеснению. Ведь контекст, в котором такие сны появляются во время моих анализов невротиков, не оставляет сомнений, что в основе сна лежит воспоминание из самого раннего детства. Только в детстве было время, когда нас видели недостаточно одетыми наши близкие, а также посторонние лица, ухаживавшие за нами, служанки и посетители, и тогда мы не стыдились своей наготы (85). У многих детей и в более поздние годы можно наблюдать, что раздевание действует на них скорее опьяняюще, чем вызывает стыд. Они смеются, прыгают, хлопают себя по телу; мать или другой присутствующий порицает их и говорит: «Фу, как не стыдно, так нельзя». Дети нередко проявляют стремление выставлять себя напоказ; в наших краях едва ли можно пройти через деревню, не встретив двух- или трёхлетнего малыша, который приподнимает рубашонку перед прохожим, возможно, в его честь. Один из моих пациентов сохранил в сознательной памяти сцену из восьмилетнего возраста: раздевшись перед сном, он хотел выбежать в рубашке к младшей сестре в соседнюю комнату и потанцевать, но прислуга ему этого не позволила. В детских историях невротиков обнажение перед детьми другого пола играет большую роль; при паранойе бред о том, что за человеком наблюдают, когда он одевается и раздевается, восходит к таким переживаниям; среди тех, у кого перверсии сохранились, есть группа людей, у которых детский импульс превратился в навязчивое стремление, — эксгибиционисты.

Объяснение сна о наготе как сна о выставлении себя напоказ.

Это лишённое стыда детство позднее представляется нам при воспоминании раем, а сам рай есть не что иное, как массовая фантазия о детстве отдельного человека. Поэтому и в раю люди наги и не стыдятся друг друга, пока не наступает момент, когда пробуждаются стыд и страх, происходит изгнание, начинаются половая жизнь и труд культуры. Но в этот рай сон может возвращать нас каждую ночь; мы уже высказали предположение, что впечатления самого раннего детства (доисторического периода приблизительно до окончания четвёртого года жизни) сами по себе, возможно, независимо от их содержания, стремятся к воспроизведению и что их повторение есть исполнение желания. Следовательно, сны о наготе — это сны о выставлении себя напоказ (86).

Ядро сна о выставлении себя напоказ образует собственная фигура, увиденная не как фигура ребёнка, а в её нынешнем виде, и неполная одежда, которая из-за наложения множества позднейших воспоминаний о небрежном наряде либо в угоду цензуре оказывается неопределённой; к этому добавляются люди, перед которыми человек стыдится. Я не знаю ни одного примера, в котором во сне вновь появлялись бы действительные зрители тех детских сцен выставления себя напоказ. Ведь сон почти никогда не бывает простым воспоминанием. Примечательно, что те люди, к которым в детстве был обращён наш сексуальный интерес, опускаются во всех воспроизведениях сна, истерии и невроза навязчивости; лишь паранойя вновь вводит зрителей и, хотя они остаются невидимыми, с фанатической убеждённостью заключает об их присутствии. То, чем сон заменяет их, — «множество посторонних людей», которым нет дела до предлагаемого зрелища, — прямо представляет собой противоположность по желанию той одной, хорошо знакомой личности, перед которой выставляли свою наготу. Кстати, «множество посторонних людей» часто встречается во снах и в любом другом контексте; как противоположность по желанию они всегда означают «тайну» (87). Можно заметить, как даже восстановление прежнего положения дел, происходящее при паранойе, учитывает эту противоположность. Человек уже не один: он совершенно уверен, что за ним наблюдают, но наблюдатели — это «множество посторонних, удивительно неопределённых людей».