Лошадь во сне
Я еду верхом на серой лошади, поначалу робко и неумело, словно только прислонился к ней. Тут я встречаю коллегу П., который сидит верхом в суконном костюме и о чём-то мне напоминает (вероятно, о том, что я плохо сижу). Теперь я всё лучше осваиваюсь на чрезвычайно умной лошади, сижу удобно и замечаю, что наверху чувствую себя совершенно как дома. Вместо седла у меня нечто вроде подушки, полностью заполняющей пространство между шеей и крупом лошади. Я проезжаю совсем близко между двумя грузовыми повозками. Проехав по улице некоторое расстояние, поворачиваю обратно и хочу спешиться — сначала перед небольшой открытой часовней, выходящей на улицу. Затем действительно спешиваюсь перед часовней неподалёку; гостиница находится на той же улице. Я мог бы отпустить лошадь туда одну, но предпочитаю довести её. Словно мне стыдно было бы приехать туда верхом. Перед гостиницей стоит гостиничный служащий; он показывает мне найденную записку, принадлежащую мне, и насмехается надо мной. В записке дважды подчёркнуто: «Ничего не есть», а затем второе намерение (неясное), что-то вроде: «Не работать»; к этому присоединяется смутное представление, что я нахожусь в чужом городе, где я не работаю.
По самому сну поначалу не заметишь, что он возник под влиянием — вернее, под принуждением — болевого раздражения. Накануне я страдал от фурункулов, делавших мучительным любое движение; наконец один фурункул у основания мошонки вырос до величины яблока и причинял мне при каждом шаге невыносимую боль. Лихорадочная усталость, отсутствие аппетита и тяжёлая дневная работа, которую я всё же продолжал, соединились с болью и испортили мне настроение. Я не вполне мог справляться со своими врачебными обязанностями, однако при характере и расположении недуга можно было подумать о другом занятии, для которого я, конечно, был бы непригоден как ни для какого другого, — о верховой езде. Именно этим занятием меня и наделяет сон; это самое решительное отрицание страдания, какое только можно себе представить. Я вообще не умею ездить верхом, никогда обычно об этом не сню, всего один раз сидел на лошади, да и то без седла, и мне это не понравилось. Но в этом сне я еду так, словно у меня нет фурункула в промежности, — нет, именно потому, что не хочу его иметь. Моё седло, судя по описанию, — это припарка, благодаря которой мне удалось заснуть. Вероятно, благодаря этой защите я в первые часы сна ничего не чувствовал от своей болезни. Затем болезненные ощущения дали о себе знать и хотели меня разбудить, но явился сон и успокаивающе сказал: «Спи дальше, ты же не проснёшься! Ведь у тебя совсем нет фурункула: ты же едешь на лошади, а с фурункулом в этом месте ездить верхом невозможно!» И это ему удалось: боль была заглушена, и я продолжал спать.
Но сон не ограничился тем, что, упорно удерживая представление, несовместимое со страданием, как бы «внушением устранил» фурункул, поступив подобно галлюцинаторному безумию матери, потерявшей ребёнка (80), или купца, лишившегося состояния. Подробности отрицаемого ощущения и образа, служащего его вытеснению, используются также как материал, позволяющий присоединить к ситуации сна и изобразить всё остальное, что в данный момент занимает душу. Я еду на серой лошади: её масть в точности соответствует серому с проседью костюму, в котором я в последний раз встретил коллегу П. за городом. Причиной моих фурункулов называли сильно приправленную пищу — пожалуй, такое объяснение предпочтительнее сахара, о котором тоже можно подумать при фурункулёзе. Друг П. любит держаться со мной свысока с тех пор, как заменил меня у пациентки, с которой я проделывал настоящие чудеса (во сне я сначала сижу верхом, как цирковой наездник, едва касаясь лошади), но которая на самом деле водила меня, словно лошадь из анекдота — воскресного наездника, куда ей вздумается. Так лошадь приобретает символическое значение пациентки (во сне она чрезвычайно умна). Слова «наверху я чувствую себя совершенно как дома» относятся к положению, которое я занимал в этом доме до того, как меня сменил П. «Я думал, вы прочно сидите в седле», — недавно сказал мне об этом же доме один из немногих моих покровителей среди известных врачей города. Продолжать психотерапию по восемь-десять часов в день с такой болью тоже было своего рода трюком, но я знаю: без полного телесного благополучия долго выполнять свою особенно трудную работу не смогу. Сон полон мрачных намёков на положение, которое тогда неизбежно возникнет (записка, вроде тех, что неврастеники предъявляют врачу): «Не работать и не есть». При дальнейшем толковании я вижу, что работа сновидения сумела от желаемой ситуации верховой езды найти путь к очень ранним детским сценам ссор между мной и моим племянником, который теперь живёт в Англии и, кстати, старше меня на год. Сон вобрал также элементы моих поездок в Италию; улица составлена из впечатлений от Вероны и Сиены. Ещё более глубокое толкование ведёт к сексуальным мыслям сновидения, и я вспоминаю, что должны были означать для одной моей пациентки, никогда не бывавшей в Италии, намёки на эту прекрасную страну (gen Italien — Genitalien), связанные одновременно с домом, где я был врачом прежде друга П., и с местом, где находится мой фурункул.