Голод и еда во сне
После того как я, вернувшись из поездки, усталый и голодный, лёг спать, во сне заявляют о себе великие жизненные потребности, и мне снится: я иду на кухню, чтобы мне дали мучное блюдо. Там стоят три женщины; одна из них — хозяйка, она что-то катает в руках, словно лепит клёцки. Она отвечает, что я должен подождать, пока она закончит (слова слышны неотчётливо). Я теряю терпение и обиженно ухожу. Надеваю пальто; первое, которое примеряю, оказывается слишком длинным. Снимаю его, несколько удивлённый, что оно оторочено мехом. Второе пальто, которое я надеваю, имеет длинную вставку с турецким узором. Появляется незнакомец с длинным лицом и короткой остроконечной бородкой и мешает мне надеть пальто, объявляя его своим. Я показываю ему, что оно сплошь покрыто турецкой вышивкой. Он спрашивает: «Какое вам дело до турецких (узоров, полос…)»? Но затем мы становимся вполне дружелюбны друг к другу.
При анализе этого сна мне совершенно неожиданно вспоминается первый роман, который я прочёл, кажется, лет в тринадцать, начав, впрочем, с конца первого тома. Ни названия романа, ни имени автора я никогда не знал, зато теперь живо вспоминаю конец. Герой впадает в безумие и беспрестанно выкрикивает три женских имени, обозначавших для него величайшее счастье и несчастье в жизни. Пелажи — одно из этих имён. Пока я ещё не знаю, что делать с этой мыслью в анализе. Тут в связи с тремя женщинами появляются три парки, прядущие человеческую судьбу, и я понимаю, что одна из трёх женщин, хозяйка во сне, — мать, которая даёт жизнь, а иногда, как в моём случае, и первую пищу живому существу. У женской груди соединяются любовь и голод. Согласно анекдоту, один молодой человек, ставший большим поклонником женской красоты, однажды, когда зашла речь о красивой кормилице, вскормившей его в младенчестве, сказал, что сожалеет о том, что тогда не воспользовался столь хорошей возможностью получше. Я обычно пользуюсь этим анекдотом, чтобы пояснить момент последующего переосмысления в механизме психоневрозов. Итак, одна из парок потирает ладони друг о друга, словно лепит клёцки. Странное занятие для парки, настоятельно требующее объяснения! Оно возникает из другого, более раннего детского воспоминания. Когда мне было шесть лет и я получал первые уроки у матери, я должен был поверить, что мы созданы из земли и потому должны возвратиться в землю. Но это мне не нравилось, и я сомневался в этом учении. Тогда мать потёрла ладони одна о другую — совершенно как при лепке клёцек, только без теста между ними — и показала мне чёрные чешуйки эпидермиса, которые при этом скатывались, в качестве образчика земли, из которой мы созданы. Моё изумление при этом наглядном доказательстве было безграничным, и я смирился с тем, что позднее услышал выраженным словами: «Ты должен природе одну смерть» (71). Так что женщины, к которым я иду на кухню, — действительно парки; как часто в детстве я приходил туда голодным, а мать у очага велела мне подождать, пока будет готов обед. А клёцки! По крайней мере один из моих университетских преподавателей, именно тот, которому я обязан знаниями по гистологии (эпидермису), услышав имя Кнёдль, мог бы вспомнить человека, которого ему пришлось привлечь к ответу за плагиат его работ. Совершить плагиат, присвоить себе то, что можно получить, даже если оно принадлежит другому, — это, очевидно, ведёт ко второй части сна, где со мной обращаются как с вором пальто, некоторое время промышлявшим в университетских аудиториях. Я записал слово «плагиат» без намерения, потому что оно само пришло на ум, и теперь замечаю, что оно должно принадлежать к скрытому содержанию сна, ибо может служить мостом между различными частями его явного содержания. Цепочка ассоциаций Пелажи — плагиат — плагиостомы (72) (акулы) — плавательный пузырь связывает старый роман с историей Кнёдля и с верхней одеждой, которая, очевидно, обозначает средство сексуальной техники (ср. сон Мори о кило — лото, с. 45). Связь чрезвычайно натянутая и бессмысленная, но я не смог бы установить её наяву, если бы её уже не создала работа сновидения. И словно для стремления любой ценой устанавливать связи нет ничего святого, дорогое мне имя Брюкке («мост», см. выше) служит для напоминания о том самом институте, где я провёл свои самые счастливые часы ученичества, тогда совершенно ни в чём не нуждаясь («Так будет вас всё сильней манить с каждым днём грудь мудрости»), в полной противоположности желаниям, которые мучают меня, пока я сплю. Наконец всплывает воспоминание о другом дорогом учителе, чьё имя опять созвучно чему-то съедобному (Флейшль, как и Кнёдль), и о печальной сцене, в которой участвуют чешуйки эпидермиса (мать — хозяйка), душевное расстройство (роман) и средство из латинской кухни, подавляющее голод, — кокаин.
Так я мог бы и дальше следовать запутанным путям мысли и полностью прояснить отсутствующую в анализе часть сна, но должен отказаться: необходимые для этого личные жертвы были бы слишком велики. Я возьму лишь одну нить, которая может прямо привести к одной из мыслей сновидения, лежащих в основе этого клубка. Незнакомец с длинным лицом и остроконечной бородкой, мешающий мне надеть пальто, имеет черты торговца из Спалато, у которого моя жена накупила много турецких тканей. Его звали Попович — имя подозрительное, которое и юмористу Штеттенхайму дало повод для многозначительного замечания («Он назвал мне своё имя и, краснея, пожал мне руку»). Здесь происходит то же злоупотребление именами, что и выше с Пелажи, Кнёдлем, Брюкке, Флейшлем. Что такая игра именами — детская шалость, можно утверждать без возражений; если же я сам ею занимаюсь, это акт возмездия, поскольку моё собственное имя бессчётное число раз становилось жертвой столь же слабоумных шуточек. Гёте однажды заметил, насколько человек чувствителен к своему имени, с которым чувствует себя сросшимся, как со своей кожей, когда Гердер сочинил стихи на его имя:
Я замечаю, что отступление о злоупотреблении именами должно было лишь подготовить эту жалобу. Но на этом остановимся. Покупка в Спалато напоминает мне о другой покупке в Каттаро, когда я был слишком сдержан и упустил возможность сделать прекрасные приобретения (упущенная возможность с кормилицей, см. выше). Одна из мыслей, которые голод внушает сновидцу, гласит: нельзя ничего упускать; бери то, что можешь получить, даже если при этом совершишь небольшую несправедливость; нельзя упускать возможность, жизнь так коротка, смерть неизбежна. Поскольку это имеет также сексуальный смысл и желание не останавливается перед несправедливостью, такому «carpe diem» приходится опасаться цензуры и скрываться за сновидением. Тогда получают слово все противоположные мысли: воспоминание о времени, когда сновидцу хватало одной лишь духовной пищи, всевозможные запреты и даже угрозы отвратительных сексуальных наказаний.
I. Мальчик, которому ещё нет четырёх лет, рассказывает: он видел большое украшенное блюдо, на котором лежал большой кусок жареного мяса; и кусок вдруг был целиком — не разрезанный — съеден. Человека, который его съел, мальчик не видел (97).
Кто же этот незнакомец, о чьём роскошном мясном обеде снится нашему малышу? События дня сновидения должны нам это объяснить. Уже несколько дней мальчик по предписанию врача получает только молочную пищу; вечером того дня он, однако, плохо себя вёл, и в наказание его лишили ужина. Раньше он уже однажды прошёл через такое лечение голодом и держался при этом очень стойко. Он знал, что ничего не получит, но не решался и словом намекнуть, что голоден. Воспитание начинает на него действовать; это проявляется уже во сне, который обнаруживает начало искажения сновидения. Несомненно, он сам и есть тот человек, чьи желания направлены на столь обильную трапезу, причём именно на жаркое. Но поскольку он знает, что оно ему запрещено, он не решается сам сесть за стол, как делают голодные дети во сне (ср. сон моей маленькой Анны о клубнике, с. 100). Человек остаётся безымянным.