Сон о ботанической монографии
Фрагмент оригинала — BOT01
Сон о ботанической монографии.
Откуда же предпочтение недавним впечатлениям? Мы придём к некоторым предположениям на этот счёт, если подвергнем одно из упомянутых сновидений более подробному анализу. Я выбираю сон о монографии.
Содержание сновидения. Я написал монографию о некотором растении. Книга лежит передо мной, я как раз переворачиваю вложенную в неё цветную иллюстрацию. К каждому экземпляру книги приложен засушенный образец растения, как в гербарии.
Анализ. Утром я увидел в витрине книжного магазина новую книгу под названием «Род цикламенов» — очевидно, монографию об этом растении.
Фрагмент оригинала — BOT02
Цикламен — любимый цветок моей жены. Я упрекаю себя за то, что так редко вспоминаю о том, чтобы приносить ей цветы, как ей хотелось бы. — В связи с темой «приносить цветы» я вспоминаю историю, которую недавно рассказывал в кругу друзей и привёл в доказательство своего утверждения, что забывчивость очень часто является осуществлением бессознательного намерения и во всяком случае позволяет сделать вывод о скрытых чувствах забывшего человека. Молодая женщина привыкла находить в свой день рождения букет от мужа; в один из таких праздничных дней она не обнаруживает этого знака нежности и разражается слезами. Муж приходит, не может объяснить себе её плач, пока она не говорит: «Сегодня мой день рождения». Тут он хлопает себя по лбу, восклицает: «Прости, я совсем об этом забыл!» — и собирается пойти купить ей цветы. Но она не поддаётся утешению, поскольку видит в забывчивости мужа доказательство того, что в его мыслях она уже не занимает прежнего места. — Эта госпожа Л. два дня назад встретила мою жену, сообщила ей, что хорошо себя чувствует, и справлялась обо мне. В прежние годы она проходила у меня лечение.
Новый ход мысли: однажды я действительно написал нечто похожее на монографию о растении — статью о растении кока, которая привлекла внимание К. Коллера к анестезирующему свойству кокаина. Я сам намекнул в своей публикации на такое применение этого алкалоида, но оказался недостаточно основательным, чтобы продолжить исследование. При этом мне приходит в голову, что утром в день, последовавший за сновидением (найти время для толкования которого я смог лишь вечером), я размышлял о кокаине в некоем подобии фантазии наяву. Если бы я когда-нибудь заболел глаукомой, то поехал бы в Берлин и там у своего берлинского друга инкогнито прооперировался бы у врача, которого тот мне порекомендует. Хирург, не зная, кого он оперирует, снова стал бы хвалить, насколько легче стали подобные операции после введения кокаина; я ни единым движением лица не выдал бы, что и сам причастен к этому открытию. С этой фантазией были связаны мысли о том, как неудобно врачу прибегать ради самого себя к врачебным услугам коллег. Берлинскому офтальмологу, который меня не знает, я мог бы заплатить, как любой другой пациент. Лишь после того как эта фантазия наяву пришла мне на ум, я заметил, что за ней скрывается воспоминание об определённом событии. Вскоре после открытия Коллера мой отец заболел глаукомой; его оперировал мой друг, офтальмолог доктор Кёнигштейн, доктор Коллер обеспечил кокаиновую анестезию и затем заметил, что в этом случае сошлись все три человека, принимавшие участие во внедрении кокаина.
Далее я размышляю, когда в последний раз вспоминал эту историю с кокаином. Это было несколько дней назад, когда мне попался в руки юбилейный сборник, изданием которого благодарные ученики отметили юбилей своего учителя, заведующего лабораторией. Среди заслуг лаборатории я обнаружил также упоминание о том, что именно там К. Коллер открыл анестезирующее свойство кокаина. И вот я внезапно замечаю, что мой сон связан с переживанием предыдущего вечера. Я как раз проводил домой доктора Кёнигштейна, с которым разговорился об одном деле, неизменно вызывающем во мне сильное волнение всякий раз, когда его касаются. Пока я стоял с ним в подъезде, подошёл профессор Гертнер со своей молодой женой. Я не мог удержаться от того, чтобы не поздравить обоих с их цветущим видом. Но профессор Гертнер — один из авторов юбилейного сборника, о котором я только что говорил, и вполне мог напомнить мне о нём. В разговоре с доктором Кёнигштейном, хотя и в другой связи, была упомянута также госпожа Л., о чьём разочаровании в день рождения я недавно рассказывал.
Фрагмент оригинала — BOT03
Я попробую истолковать и другие детали содержания сновидения. К монографии приложен засушенный образец растения, словно это гербарий. С гербарием связано школьное воспоминание. Однажды директор нашей гимназии собрал учеников старших классов, чтобы поручить им проверить и почистить гербарий учебного заведения. В нём завелись мелкие черви — книжный червь. По-видимому, директор не очень доверял моей помощи, потому что дал мне только несколько листов. До сих пор помню, что на них были крестоцветные. Я никогда не был особенно близок к ботанике. На предварительном экзамене по ботанике мне снова попалось крестоцветное растение для определения — и я его не узнал. Мне пришлось бы плохо, если бы меня не выручили теоретические знания. От крестоцветных я перехожу к сложноцветным. Собственно, артишок — тоже сложноцветное, притом именно то, которое я мог бы назвать своим любимым цветком. Моя жена, более благородная, чем я, нередко приносит мне с рынка этот любимый цветок.
Я вижу перед собой лежащую монографию, которую написал сам. И это тоже не лишено связи. Мой друг, обладающий зрительными образами, вчера написал мне из Берлина: «Я много занимаюсь твоей книгой о сновидениях. Я уже вижу её законченной перед собой и листаю её». Как же я позавидовал его дару видеть! Если бы и я мог уже видеть её перед собой законченной!
Сложенная цветная иллюстрация. Когда я был студентом-медиком, мной часто владело стремление учиться исключительно по монографиям. Тогда я, несмотря на ограниченные средства, выписывал несколько медицинских архивных изданий, цветные иллюстрации которых приводили меня в восторг. Я гордился этой склонностью к основательности. Когда я сам начал публиковаться, мне тоже пришлось рисовать иллюстрации для своих статей, и я знаю, что одна из них вышла настолько жалкой, что доброжелательный коллега насмехался надо мной из-за неё. К этому присоединяется, не вполне понимаю каким образом, очень раннее воспоминание детства. Отец однажды ради забавы отдал мне и моей старшей сестре на растерзание книгу с цветными иллюстрациями (описание путешествия по Персии). С педагогической точки зрения это вряд ли можно было оправдать. Мне тогда было пять лет, сестре — меньше трёх, и картина того, как мы, дети, вне себя от восторга раздирали эту книгу (как артишок, лист за листом, должен я сказать), едва ли не единственное пластически ясное воспоминание, оставшееся у меня от той поры жизни. Когда затем я стал студентом, у меня развилась выраженная любовь собирать книги и владеть ими (аналогичная склонности учиться по монографиям — пристрастие, которое уже появляется в мыслях сновидения о цикламене и артишоке). Я стал книжным червём (ср. «гербарий»). С тех пор как я размышляю о самом себе, я всегда связывал эту первую страсть своей жизни с тем детским впечатлением; вернее, я понял, что эта детская сцена представляет собой «покрывающее воспоминание» для моей позднейшей библиофилии (57). Разумеется, я довольно рано узнал и то, что страсти легко приводят к страданиям. Когда мне было семнадцать лет, у меня образовался внушительный счёт в книжном магазине, а средств расплатиться не было; отец едва ли счёл оправданием то, что мои склонности не обратились к чему-нибудь худшему. Но упоминание этого более позднего юношеского переживания немедленно возвращает меня к разговору с моим другом доктором Кёнигштейном. Ведь в разговоре вечером того дня, когда мне приснился сон, речь шла о тех же упрёках, что и тогда: о том, что я слишком потакаю своим увлечениям.
По причинам, которые здесь не имеют значения, я не стану продолжать толкование этого сна, а лишь укажу путь, ведущий к нему. Во время работы над толкованием я вспомнил разговор с доктором Кёнигштейном, причём более чем по одному поводу. Когда я представляю себе, о чём шла речь в этом разговоре, смысл сна становится мне понятен. Все начатые ходы мыслей — об увлечениях моей жены и моих собственных, о кокаине, о трудностях медицинского лечения у коллег, о моей любви к изучению монографий и о пренебрежении некоторыми предметами, например ботаникой, — получают затем продолжение и вливаются в ту или иную нить многоветвистого разговора. Сновидение снова приобретает характер оправдания, защитительной речи в пользу моего права, как и первый проанализированный сон об инъекции Ирме; более того, оно продолжает начатую там тему и обсуждает её на новом материале, появившемся в промежутке между двумя сновидениями. Даже кажущаяся безразличной форма выражения сна теперь получает особый акцент. Она означает: «Ведь это я написал ценную и успешную работу (о кокаине)», — подобно тому как тогда в своё оправдание я приводил: «Ведь я прилежный и старательный студент»; в обоих случаях, следовательно: «Мне позволено так поступать». Но здесь я могу отказаться от подробного выполнения толкования, поскольку сообщить этот сон меня побудило лишь намерение на одном примере исследовать связь содержания сновидения с волнующим переживанием предыдущего дня. Пока я знаю только явное содержание этого сна, мне бросается в глаза лишь одна связь сновидения с дневным впечатлением; после анализа обнаруживается второй источник сна в другом переживании того же дня. Первое впечатление, с которым связан сон, безразлично, это побочное обстоятельство. Я вижу в витрине книгу, название которой мимолётно привлекает моё внимание, тогда как её содержание едва ли могло меня заинтересовать. Второе переживание обладало большой психической значимостью: я, вероятно, целый час оживлённо беседовал с другом-офтальмологом, намекал ему на вещи, которые должны были задеть нас обоих, и пробудил в себе воспоминания, сопровождавшиеся самыми разнообразными внутренними волнениями. Кроме того, этот разговор был прерван на полуслове из-за прихода знакомых. Как же соотносятся между собой эти два впечатления дня и сновидение, последовавшее ночью?
В содержании сновидения я нахожу лишь намёк на безразличное впечатление и, следовательно, могу подтвердить, что сон охотно включает в своё содержание второстепенные мелочи жизни. В толковании же сновидения всё ведёт к важному переживанию, которое по праву вызывает волнение. Если я сужу о смысле сна, как единственно правильно, по скрытому содержанию, выявленному анализом, то неожиданно прихожу к новому и важному выводу. Я вижу, как исчезает загадка того, что сон занимается лишь ничего не стоящими обрывками дневной жизни; я должен также возразить утверждению, будто душевная жизнь наяву не продолжается во сне, а сновидение вместо этого тратит психическую деятельность на пустячный материал. Верно противоположное: то, что занимало нас днём, господствует и в мыслях сновидения, и мы берём на себя труд видеть сны лишь о тех вещах, которые и днём дали бы нам повод задуматься.
Примечания оригинала
(57) См. мою статью «О покрывающих воспоминаниях» в журнале «Monatschrift für Psychiatrie und Neurologie», 1899.